На полочке, в дальнем полутемном углу, ютится сиротливой тенью сборник духовной русской поэзии целый пласт народной жизни. Рядышком старая иконка, подобранная по детству, на земле ждала: Николай Чудотворец и Спиридон Тримифунтский святые наши угоднички. Адам берет книжку бережно: тиснение золотом, кожаный переплет поистерлись, поистрепались; запах другой эпохи, широкого искусства; слова поют, ведь они живые!..
Он раскрывает случайную страницу выступают чистые слезы. Читает из любимого: здесь и цветовой импрессионизм Есенина, и беспредельная свобода поэтического образа Тютчева, и постоянная пушкинская устремленность к красоте нечто непостижимое уму, но лишь сердцу, здесь все!
Первый багрянец на окнах, с заката, мягкая мелодия наступающего вечера. Дневной свет и густые вечерние сумерки как шкодливые детки, задирают друг друга: день выбрасывает вперед маленькие лучистые кулачки, бухтит что-то улицей но вдруг разящим ударом хлестко бьет в побагровевшие щечки вечера! Расползается по небу-лицу большой алый синяк. Плачет вечерочек: на людей, на землю, на дома. Стираются лимонные отсветы на небе, поглощая все цвета; отчаянно-горько затягивает птица.
Вечер закрывается с обиды и плотное кобальтовое одеяло ночи накрывает нас.
Гибнущий закат. Лилово-дымчатые тени. Люди одинокие. Шаги случайного прохожего. Засыпают тихие птичьи напевы. Ковырнул небо золотой ноготок молодого месяца.
Смерть самое красивое в мироздании рассказала сегодняшний день, и день умер. Покуда мы живы, будет Свет! Все умирает, чтобы напоминать о Жизни. И мы помним Memento mori!
И вот ночь. Закопченная сумраками комната. Синеет лампадка бесплотный огонек, почти не дает света. Зачем нам теперь свет?.. лучше не видеть. Адам смотрит в него сквозь первый сон, тихими глазами, и спрашивает себя: верю или нет?
В вазе вербочки с белыми пушками покойно спят.
Спит и Адам, забывается добрым сном, и сон ему является голубые памяти-воспоминания о далеком и радостном дне, когда он однажды нашел свет этого мира
ПРЕОБРАЖЕНИЕ
С пятого этажа вижу я необъятных размеров огромное солнце. Открыло оно покрасневший глазик, точно разбуженное от странного беспокойства, не спалось ему, такой ведь расчудесный день сегодня!
Здравствуй, солнышко!
Громадное, исполинских размеров вот оно перемахнуло через гребешки крыш, опустилось на землю красными пяточками; шагает с подскоком: прыг-скок и земля от него дрожит. Идет по веселому двору, цепляет широченными плечами тонкие листочки они ему приветами машут. По горизонту рассыпана красная малинка, и гардины наши красные, с узором, в зазубринах огненного света, меланхоличные гардинки. Я вижу первую ласточку и она, бедолага,
не выспалась: раскраснелась собою на черном тельце. Дворник гуляет по двору, забирает метлою, на нем струйки света. Дышит воздух своим дыханьем нежным
Сколько лет минуло с того дня!.. Кожа моя стала толще панциря, и не проникает сквозь нее тот чудесный свет радостного детства. Но я все еще помню его И сердце чешется, в унынии просветленном. Принюхиваюсь-вдыхаю носиком, как кошечка, ох, этого даже не выразить! Нужно ребенком пожить в этом мире, подышать вот этим воздухом святым.
Сегодня особый день, он будто весь из восторгов настроеньице в лето вошло. Кажется мне, что я совсем-совсем старый, мудрый дедушка, только маленький такой, как комарик. Мой девятый день рождения праздник какой для души: три раза по три, три святое число, от Бога, я это знаю, Святая Троица. И только страшное ворошится на совести там грех
Вчера потерял я любимую мою игрушку динозаврика, птеродактилем называется, в мультфильме видел и мне купили. Как здорово игралось И вот потерял. Улетел мой динозаврик во времена доисторические. «Чего ты нос повесил?» успокаивает бабушка, а я хожу по двору в поношенной грусти с утра и до сумерек, ищу милую моему сердцу вещицу, такая уж она интересная-разъинтересная где-то да затерялась. Хожу-брожу, всякий куст облазил, под каждый камешек заглянул пусто. Улетел.