Позвякивая полуоторванной подковой, бодрой иноходью пошла она по темнеющей дороге. От долгого дня у деда осталось такое впечатление, словно он пролежал его в болезни и теперь выздоровел. Он весело покрикивал на кобылу, вдыхал полной грудью свежеющий вечерний воздух.
«Не забыть бы подкову оторвать», думал он.
В поле ребята курили донник, спорили, кому в какой черед дежурить.
Будя, ребята, спорить-то, сказал дед. Карауль пока ты, Васька, ведь, правда, твой черед-то. А вы, ребята, ложитесь. Только, смотри, не ложись головой на межу домовой отдавит!
А когда лошади спокойно вникли в корм и прекратилась возня улегшихся рядышком ребят, смех над коростелью, которая оттого так скрипит, что дерет нога об ногу, дед постлал себе у межи полушубок, зипун и с чистым сердцем, с благоговением стал на колени и долго молился на темное, звездное, прекрасное небо, на мерцающий Млечный Путь святую дорогу ко граду Иерусалиму.
Наконец, и он лег.
Темнота разливалась над безбрежной равниной. В свежести весенней степной ночи тонули поля. За ними, за ночным
где-то в стороне сипел горячим паром.
Потом издалека гнусаво запел рожок. Из темноты и из-за разноцветных огней выделился треугольник огненных глаз. Он разгорался и приближался медленно-медленно, а за ним тянулся длинный, бесконечно длинный товарный поезд; подвигаясь все слабее, он остановился и затих. Через минуту что-то завизжало, заскрипело, вагоны дрогнули, подались назад и замерли. Раздались чьи-то громкие голоса и тоже смолкли. Кто-то невидимый нес фонарь, и светлый круг, колеблясь, двигался по земле, под стеной вагонов.
Тридцать четыре, сказал один из мужиков.
Кого? Вагонов-то? Боле будя.
А может, и боле
Федька облокотился на руку и долго глядел на темную массу паровоза, смутно освещенную посередине, слушал, как что-то клокотало и замирало в нем, как потом он отделился от поезда и, облегченно и тяжело дохнув несколько раз, ушел в темноту, отрывистыми свистками требуя пути Ничто, ничто не напоминало тут праздника!
Я думал, они хушь в праздник-то не ходят, сказал Фалька.
Ну да, не ходят! Им нельзя не ходить
И послышались несмелые предположения, что, может быть, с этим-то поездом их и отправят. Тяжело в такую ночь сидеть в темноте товарных вагонов, да уж все одно, лучше бы отправили! Старик заговорил о Харцызской. Но впереди была полная неизвестность: и где эта Харцызская, и когда они приедут туда, и какая будет работа, да и будет ли еще? Вот если бы земляков встретить, которые направили бы на хорошее место! А то, пожалуй, опять придется сидеть где-нибудь в томительном ожидании, запивать сухой хлеб теплой водой из вокзальной кадки. И тоска, тревога снова овладела всеми. Даже Кирилл заворочался, беспокойно зачесался, сел и опустил голову
И чего тут остались? послышался один неуверенный голос. Хушь бы в город пошли авось всего версты четыре
А ну как сейчас велят садиться? угрюмо ответил Кирилл. Его пропустишь, а там и сиди опять десять ден. Надо пойтить спросить
Спросить? У кого?
Да у начальника
И правда, пожалуй
Да его теперь небось нету
Ну, кто-нибудь за него
Служба-то и тут такая же будет, проговорил Кирилл по-прежнему угрюмо.
Не такая же, короткая, сказывали, будет И разговеться тоже нечем
А как совсем пойдешь Христа ради? И все с тоской поглядели на вокзальные постройки, где светились окна, где в каждой семье шли приготовления к празднику.
Дни-то, дни-то какие! со вздохом, слабым задушевным голосом сказал старик. А мы, как татаре какие, и в церкви ни разу не были!
Ты бы теперь уж на клиросе читал, дедушка
Но старик не слыхал этих мягко и грустно сказанных слов. Он сидел и бормотал в раздумье:
«Предходят сему лицы ангельскии со всяким началом и властью лице закрывающе и вопиюще песнь аллилуйя»
И, помолчав, прибавил увереннее, глядя в одну точку перед собою:
«Воскресни, боже, суди земли, яко ты наследиши во всех языцех»
Все упорно молчали.
Все думали об одном, всех соединяла одна грусть, одни воспоминания. Вот наступает вечер, наступает сдержанная суматоха последних приготовлений к церкви. На дворах запрягают лошадей, ходят мужики в новых сапогах и еще распоясанных рубахах, с мокрыми расчесанными волосами; полунаряженные девки и бабы то и дело перебегают от изб к пулькам, в избах завязывают в платки куличи и пасхи Потом деревня остается пустою и тихою Над темной чертой горизонта, на фоне заката, видны силуэты идущих и едущих на село На селе, около церкви, поскрипывают в темноте подъезжающие телеги; церковь освещается В церкви уже идет чтение, уже теснота и легкая толкотня, пахнет восковыми свечами, новыми полушубками и свежими ситцами А на паперти и на могилах, с другой стороны церкви, темнеют кучки народа, слышатся голоса
Вдруг где-то далеко ударили в колокол. Мужики зашевелились, разом поднялись и, крестясь, с обнаженными головами, до земли поклонились на восток.
Федор! Вставай! взволнованно забормотал старик.
Мальчик вскочил и закрестился быстро и нервно. Засуетились и прочие, торопливо накидывая на плечи котомки.
В окнах вокзала уже трепетали огни восковых свечей. Золотые иконы сливались с золотым их блеском. Зала третьего класса наполнялась служащими, рабочими. Мужики стали на платформе, у дверей, не смея войти в них.