Танька замерла. Сердце у нее стучало. Ей хотелось заплакать на всю избу, побежать к матери, прижаться к ней Но вдруг она придумала другое. Тихонько поползла она в угол печки, торопливо, оглядываясь, обулась, закутала голову платком, съерзнула с печки и шмыгнула в дверь.
«Я сама уйду на пруд, не буду просить картох, вот она и не будет голосить, думала она, спешно перелезая через сугроб и скатываясь в луг, Аж к вечеру приду»
По дороге из города ровно скользили, плавно раскатываясь вправо и влево, легкие «козырьки», меринок шел в них ленивой рысцою. Около саней легонько бежал молодой мужик в новом полушубке и одеревеневших от снегу нагольных сапогах, господский работник. Дорога была раскатистая, и ему поминутно приходилось, завидев опасное место, соскакивать с передка, бежать некоторое время и затем успеть задержать собой на раскате сани и снова вскочить бочком на облучок.
В санях сидел седой старик, с зависшими бровями, барин Павел Антоныч. Уже часа четыре смотрел он в теплый, мутный воздух зимнего дня и на придорожные вешки в инее.
Давно ездил он по этой дороге После Крымской кампании, проиграв в карты почти все состояние, Павел Антоныч навсегда поселился в деревне и стал самым усердным хозяином. Но и в деревне ему не посчастливилось Умерла жена Потом пришлось отпустить крепостных Потом проводить в Сибирь сына-студента И Павел Антоныч стал совсем затворником. Он втянулся в одиночество, в свое скупое хозяйство, и говорили, что во всей округе нет человека более жадного и угрюмого. А сегодня он был особенно угрюм.
Морозило, и за снежными полями, на западе, тускло просвечивая сквозь тучи, желтела заря.
Погоняй, потрогивай, Егор, сказал Павел Антоныч отрывисто.
Егор задергал вожжами.
Он потерял кнут и искоса оглядывался.
Чувствуя себя неловко, он сказал:
Что-й-то бог даст нам на весну в саду: прививочки, кажись, все целы, ни одного, почитай, морозом не тронуло.
Тронуло, да не морозом, отрывисто сказал Павел Антоныч и шевельнул бровями.
А как же?
Объедены.
Зайцы-то? Правда, провалиться им, объели кое-где.
Не зайцы объели.
Егор робко оглянулся.
А кто ж?
Я объел.
Егор поглядел на барина в недоумении.
Я объел, повторил Павел Антоныч, Кабы я тебе, дураку, приказал их как следует закутать и замазать, так были бы целы Значит, я объел.
Егор растянул губы в неловкую улыбку.
Чего оскаляешься-то? Погоняй!
Егор, роясь в передке, в соломе, пробормотал:
Кнут-то, кажись, соскочил, а кнутовище
А кнутовище? строго и быстро спросил Павел Антоныч.
Переломился
И Егор, весь красный, достал надвое переломленное
что осминник надо досадить именно к этой поре.
На выгоне он встретил возвращавшегося с поля Глебочку. Глебочка, высокий, худощавый мужик с веснушками на бледном лице и с опухшими красными веками, в старом полушубке, из лохматых дыр которого виднелась белая рубаха, покачивался, сидя боком на спине лошади: перевернутая соха тащилась сзади, дребезжа палицей о подвои.
Ай, сударушка, рассохи-то пропил? пошутил дед.
Пропил, с бледной улыбкой ответил Глебочка.
А мои скоро?
Должно, едут.
Где ж девки-то твои?
Девти идут, ответил Глебочка картаво.
На валу, под молодыми лозинками, дед сел и, щурясь от низкого солнца, глядел в даль, по дороге.
Тишина кроткого весеннего вечера стояла в поле. На востоке чуть вырисовывалась гряда неподвижных нежно-розовых облаков. К закату собирались длинные перистые ткани тучек Когда же солнце слегка задернулось одной из них, в поле, над широкой равниной, влажно зеленеющей всходами и пестреющей паром, тонко, нежно засинел воздух. Безмятежнее и еще слаще, чем днем, заливались жаворонки. С паров пахло свежестью, зацветающими травами, медовой пылью желтого донника Дед закрывал глаза, прислушивался, убаюкиваясь.
«Эх, кабы теперь дождичка, думал он, то-то бы ржи-то поднялись! Да нет, опять солнышко чисто садится!»
Вспоминая, что и завтра предстоит ему стариковский день, он морщился, придумывал, как бы избавиться от него. Он досадливо качал головою, скреб спину, облаченную в длинную стариковскую рубаху и, наконец, пришел к счастливой мысли.
Ну, прикончил? говорил он через полчаса заискивающим тоном, шагая рядом с сыном и держась за оглоблю сохи.
Кончить-то кончил, отвечал Андрей ласково, а ты-то как? Небось соскучился?
И-и, не приведи бог! воскликнул дед ото всего сердца. Сослужил, брат, службу не хуже какого-нибудь солдата старого на капусте!
И смеясь, не желая придавать своим словам просящего выражения, попросился в ночное.
С ребятами а? сказал он, заглядывая сыну в глаза.
Что ж, веди! ответил Андрей. Только не забудь на полях кобылу напоить.
Дед закашлялся, чтобы скрыть свою радость.
Эй, погоди старика, кричал он им.
Ребята не слушали. Старостин сынишка обскакал его, растаращив босые ножки на спине кругленького и екающего селезенкой мерина. Легкая пыль стлалась по дороге. Топот небольшого табуна сливался с веселыми криками и смехом.
Дед, кричали некоторые тоненькими голосками, давай на обгонки!
Дед легонько поталкивал лаптями под брюхо кобылы. В лощинке, за версту от деревни, он завернул на пруд. Отставив увязшую в тину ногу и нервно вздрагивая всей кожей от тонко поющих комаров, кобыла долго-долго однообразно сосала воду, и видно было, как вода волнисто шла по ее горлу. Перед концом питья она оторвалась на время от воды, подняла голову и медленно, тупо огляделась кругом. Дед ласково посвистал ей. Теплая вода капала с губ кобылы, а она не то задумалась, не то залюбовалась на тихую поверхность пруда. Глубоко-глубоко отражались в пруде и берег, и вечернее небо, и белые полоски облаков. Плавно качались части этой отраженной картины и сливались в одну от тихо раскатывающегося все шире и шире круга по воде Потом кобыла сделала еще несколько глотков, глубоко вздохнула и, с чмоканьем вытащив из тины одну за другою ноги, вскарабкалась на берег.