И тут купец удивляется ещё больше:
Так как же недоумевает родственник. Графиня устраивает этот бал.
Теперь пришла очередь удивляться генералу, и он, не осознав до конца услышанного, спрашивает у хозяина дома:
Какая ещё графиня?
И тут повисла в спальных покоях богатого купца нелепая пауза, которая так и подразумевала смысл: что значит какая? Генерал и купец смотрят друг на друга, и, не выдержав взгляда военного, торговый человек говорит ему мягко:
Та графиня, что сестрица ваша.
Волков чувствовал что-то неприятное сердцем, сам в глубине души сие понимал, только вот поверить в это никак не мог, и потому ещё раз уточнил:
Сестрица моя бал даёт, дура?
Намеревается, как можно более сдержанно подтвердил Кёршнер.
Волков стал бел лицом, что-то кольнуло у него под левой ключицей и, проскользнув по руке в локоть, а оттуда в кисть до самого мизинца, в безымянном пальце остановилось неприятным ощущением, словно он пальцы отлежал ночью. И тогда генерал постучал по подлокотнику кресла, на котором сидел, ногтем указательного пальца и произнёс тоном очень нехорошим:
Кто бы на дурость сию денег ей ни одолжил, какие бы бумаги ни дал ей подписать пусть даже и не думает получить серебро своё обратно! Пусть считает, что в реку его бросил!
Я ей ничего не давал! поняв, что дела денежные меж сестрой и братом нехорошие, открестился купец. Ни крейцера.
А кто же давал? почти с угрозой выпытывал генерал.
Друг мой, тут Кёршнер даже руку к груди приложил. Ни сном, ни духом. Только знаю, что деньги у неё есть. Обедала у нас третьего дня с молодым графом, на ней были новые украшения.
«Новые
украшения новые долги! Балы даёт! Дура! Наверное, уже все доходы с Грюнефельде на годы вперёд заложила, а может, и само имение продала! Да нет Продать она его не может».
И опять боль прострелила его от левой ключицы до пальцев. Давно она его не донимала. Позабыл он про эту «радость» уже. Он стал сжимать и разжимать кулак. Архитектор безмозглый, сбежавший подлец, огромные траты, последние войны с еретиками и осада у реки, тяжкие схватки и сложные, опасные дела в Фёренбурге до этой боли его не доводили, а эта курица довела.
«В могилу меня сведёт! И ведь вроде и в уме ей иной раз не откажешь, и хитра бывает, и изворотлива, а уж как умеет мужам головы вскружить Но как дело доходит до денег, так словно нет у неё ума более Всё-таки, как ни крути, а дура и потаскуха, в хлеву рождённая, так дурой и будет до конца дней. Хоть титул ей дай, хоть в парчу золотую наряди! он тяжело вздохнул. Ну, если опять это проделки хахаля её».
Генерал со всё ещё бледным лицом сжимал и разжимал кулаки, а толстый купец из огромной кровати своей смотрел на него. Смотрел с большою опаской.
И где же она сейчас? спрашивает наконец барон, чуть отдышавшись и дождавшись, пока сердце хоть немного успокоится. Раз приходила к вам на обед, значит, живёт она не у вас. Или, может, в графском доме остановилась?
Нет, не в графском, отвечает ему Кёршнер. И то верно, ведь в графский дом, на который она имела полное право, родственнички мужа графиню с юным графом не пускали. Сказала, что Фейлинги Новый глава дома Фейлингов, Хуго, просил её быть его гостьей и передал ей под жильё всё правое крыло дома.
После смерти старшего Фейлинга, что отдал Богу душу два года назад от неожиданного удара в купальне, теперь влиятельную семью возглавлял Хуго Фейлинг по прозвищу Чёрный из-за цвета его бороды, с которым генерал был знаком шапочно. Зато пару других Фейлингов знал отлично.
А чем та фамилия промышляет? интересуется барон, чтобы не пришлось потом удивляться. Ну, разумеется, кроме того, что деньги дают в рост?
Так всем. Говорят, что начинали они с каменоломен в округе, а потом стали улицы тут мостить, до сих пор на тех подрядах сидят, так и не сдвинуть их, а ещё у них две из четырёх мельниц в городе, а ещё домов восемнадцать, по-моему, вспоминал купец. Ещё лавки, уборка города, очистка рва под стенами, склады В банках партнёрами состоят. Ничем не брезгуют, они уже лет шестьдесят в городском совете сидят. Пару раз и в городские консулы избирались.
И с чего же это они стали так радушны к сестрице? не понимал Волков. Он ещё с прошлых лет не очень-то жаловал эту семейку. Ну, кроме Курта Фейлинга, храброго молодого человека, служившего у него оруженосцем за учёбу.
Уж и выдумать не могу, признавался Кёршнер. Но Фейлинги обо всём в городе первыми узнают. Видно, узнали, что вы у нашего курфюрста в почёте, вот и усердствуют в дружбе.
Это было похоже на правду. И тогда Волков наконец встал.
Ладно, друг мой, не буду вам более докучать, выздоравливайте.
Под левой ключицей ещё покалывало. Нужно было бы прилечь, но его уже разжигал огонь раздражения. Он поставил пустой стакан из-под вина на красивый комод и покинул спальню купца.
Когда он уже спешил к большой лестнице, что вела к выходу из дома и конюшням, его встретила Клара Кёршнер.
Барон, ванна уже готова.
Ах, дорогая моя родственница, отвечал ей генерал, жаль, что побеспокоил вас этим, но неотложные дела вдруг появились. Надобно отъехать мне. А ванну после приму.