шкурка придавали ему сходство с тигром, которое нам очень нравилось; коты это тигры для бедных, как написали мы когда-то . Хильдебрант удостоился чести быть увековеченным в наших стихах сочиненных опять-таки ради того, чтобы поспорить с Буало:
Подобно Дону Руй Гомесу, который, испытывая терпение Дона Карлоса, перечисляет ему своих предков, начиная с Дона Сильвия, «что был три раза консул в Риме», мы вынуждены сказать о наших котах: «Но я иду к другим, и лучшим» и перейти к Госпоже Теофиль, рыжей кошке с белой грудкой, розовым носом и голубыми глазами, прозванной так за то, что она жила с нами в близости поистине супружеской, спала у нас в ногах, грезила на ручке нашего кресла, когда мы работали за письменным столом, сопровождала нас в прогулках по саду, составляла нам компанию во время трапез, а порой и перехватывала еду на ее пути от тарелки к нашему рту.
Как-то раз один из наших друзей, вынужденный на несколько дней оставить Париж, доверил нам на это время своего попугая. Попугай, очутившись в новой обстановке, взобрался на самую верхушку насеста и ошалело таращил из-под белых век глаза, похожие на шляпки обойных гвоздей. Госпожа Теофиль никогда не видела попугая, и этот невиданный зверь, естественно, ее удивил. Застыв, точно обвитая лентами мумия египетской кошки, она в глубокой задумчивости смотрела на птицу и пыталась припомнить все познания из естественной истории, какие почерпнула на крышах, во дворе и в саду. В ее переливчатых зрачках тенью пробегали мысли, сводившиеся, как мы понимали, к следующему: «Сомнений нет, это зеленый цыпленок».
Придя к такому заключению, кошка спрыгнула со стола, служившего ей наблюдательным пунктом, и, затаившись в углу комнаты, припала к полу, выставила вперед лапы, опустила голову и напрягла спину, как черная пантера на картине Жерома, караулящая газелей у водопоя .
Попугай следил за передвижениями кошки с лихорадочной тревогой; он топорщил перья, гремел цепочкой, махал лапкой с растопыренными пальцами и стучал клювом по краю кормушки. Инстинкт подсказывал ему, что перед ним враг, замышляющий недоброе.
Кошка меж тем не сводила с попугая глаз, и в ее завораживающем взгляде пернатый читал ясный и недвусмысленный итог: «Хоть этот цыпленок и зеленый, он наверняка хорош на вкус».
Мы наблюдали за этой сценой с неослабевающим интересом, готовые вмешаться при необходимости.
Госпожа Теофиль потихоньку приближалась: ее розовые ноздри трепетали, она сощурила глаза и то втягивала, то выпускала острые когти. По хребту ее пробегала дрожь; она напоминала гурмана, которого ждет на столе пулярка с трюфелями. Предвкушение сочного и редкостного ужина возбуждало ее чувственность.
Вдруг она выгнула спину дугой, рванулась вверх и мягко опустилась прямо на насест. При виде опасности попугай низким, серьезным и глубоким голосом, достойным г-на Жозефа Прюдома , вскричал: «Жако, ты завтракал?»
Госпожа Теофиль с невыразимым ужасом отпрянула. Звук трубы, звон упавшей на пол груды тарелок, пистолетный выстрел над самым ухом не погрузили бы кошку в такую прострацию. Все ее представления об орнитологии были поколеблены.
«А
что тебе дали? Орррех миндальный», не унимался попугай.
Теперь на физиономии кошки было написано: «Это не птица, это какой-то господин, он разговаривает!»