Некоторое время учительница сраженно молчала.
Я согласна, не поднимая глаз наконец ответила она. Но давайте назовем это как-нибудь иначе. Смотр в прошлом году, в позапрошлом это уже всем навязло, Фестиваль искусств годится?
Господи! радостно колыхнулась Ольга Михайловна, Смотры были закреплены обычно за ней, Не все ли равно, как это называть?
Считаю вопрос решенным, поглядел на часы Всеволод Николаевич и встал.
До начала линейки оставалась одна минута.
...Рублев и Коробкин несколько увлеклись выяснением отношений. В решительный момент к ним подбежала легкая, как девчонка, их классная руководительница.
Эй, друзья? заглянула она тому и другому в глаза. Вы это что?
По одному вопросу разошлись, Людмила Сергеевна, с мрачной ухмылкой доложил ей Рублев.
По какому? встрепенулась она.
По женскому.
Рублев... неодобрительно покачала она головой. Я думала, за лето ты станешь серьезнее... А это что такое?! вытащила она из его кармана и показала дорожные шахматы.
Сейчас... Рублев близоруко склонился и с надеждой спросил: Шахматы?
Трепло несчастное, не сдержала улыбки учительница. Вернула шахматы и предупредила: Если я услышу, что вы играете на уроках, я вас мигом рассажу!..
Заметив, что Всеволод Николаевич уже стоит у микрофона и ждет полной тишины, она впихнула поссорившихся дружков в шеренгу и побежала к толпе учительниц, которые выстроились за директором.
Дорогие ребята! с чувством начал Всеволод Николаевич. Сегодня чудесный день!..
Вся линейка отозвалась взрывом развеселого хохота: за окном от дождя и хмари было темно, как в сумерках.
Я знал, что вы именно так отреагируете, хитро глянул на ряды школьников директор. Но день-то действительно чудесный! Первый день нового учебного года. Мы начинаем борьбу за прочные знания, за крепкую дисциплину...
До конца линейки на Колюниных устах играла недоуменная улыбочка. Ну и психом заделался Коробок! Совсем перестал
понимать шутку. И это после каникул и здорового физического труда на сенокосе! А что будет потом? Ой-ой... В то же время Колюня сам не вполне понимал, из-за чего он прицепился к Валерию. Может, попадись ему под руку кто-нибудь другой он бы на другом отыгрался? Что-то с настроением происходит. На днях ехал в автобусе, опустил пятак в кассу, а билета не получил. Так это его взбесило, что стал кулаком бить по автомату, словно тот личным врагом был. Бил, пока какой-то здоровенный дядя не схватил за ворот -и на следующей остановке не вытолкал на тротуар.
Колюня и друг его единственный
В детстве его как только не называли. И Колькой, и Ником, и Рублем, и Копейкой. Но вот все отсеялось и навсегда закрепилось, как припечаталось: Колюня. Это имечко он получил за свой острый язычок. Хотя из-за заикания почти каждая фраза у него рождается а муках. По лицу пробегает судорога, голову бросает из стороны в сторону... Зато у Рублева всегда в запасе секунда-две, чтобы подобрать слово поточнее и поострее и потом поглубже вогнать его в душу противника!..
Все было бы ничего, жалься он лишь в порядке самообороны. Увы, Колюня обычно нападал первым. И жалил с удовольствием и написанным на лице убеждением, будто для того и родился на свет, чтобы указывать другим на их недостатки.
В классе было несколько человек, которых он прямо-таки жаждал переделать. К ним можем смело причислить Караева и Мазаева дружных, жизнерадостных, но не слишком-то озабоченных самообразованием мальчишек, за созвучие фамилий и родство душ прозванных (Колюней же!) Братьями Карамазовыми. Рублев изо всех сил не стесняясь даже шуток с бородой старался доказать им, что они серые. «Братья! однажды на переменке, перед сочинением, обратился он к ним за помощью. Не помните, что говорил Пушкин о Льве Толстом?» «Братья», возбуждая мозговую деятельность, стали быстро-быстро растирать виски. И лишь когда в классе все начали давиться от хохота и сползать под парты, сообразили: Колюня их разыграл...
Много он попортил крови Оле Самохваловой, председателю совета отряда, а затем комсоргу класса, деятельной девчонке с вечно пылающими щеками и тяжеловатой для ее возраста статью. Колюня постоянно привязывался к ней из-за сумки, с которой она ходила в школу. Сумка в самом деле не отличалась изяществом, формой и размерами напоминала больше хозяйственный баул. Но Олю она устраивала. Сразу после уроков, помогая матери (отец от них ушел к другой) растить сестренку и братика, она заходила в продмаг и отоваривалась. И никакие Колюнины намеки на то, что с такой сумкой лучше на базар ходить, чем в школу, не воспринимала. Но сильнее всего Колюню выводили из себя Олины старания сделать его примерным мальчиком. Из-за этого он боялся попадаться ей на глаза. А уж коль попадался, она обязательно поручала ему что-нибудь. То останься с ней после уроков и помоги выпустить стенгазету. То поднатаскай ее туповатого соседа по парте Витька Перовского по русскому. То... В таких случаях Колюня всегда начинал с превознесения Оли как человека.
С-сначала, Олька, дай сказать, что я о тебе думаю. Душа горит...
Очень надо! отворачивалась она, чуя с его стороны какую-нибудь каверзу.