Интересный подход, Стерлинг, наконец произнёс он. Но слишком консервативный. Особенно для молодого человека.
Я просто анализирую данные, сэр, ответил я.
Хорошо, кивнул Харрисон. Джонсон, включите раздел о диверсификации в рекомендации, но как дополнительный вариант. Основной акцент на перспективах роста Continental после этого временного снижения.
С этими словами он завершил совещание, и все начали расходиться. Только я уже направился к выходу, как услышал:
Стерлинг, задержитесь.
Харрисон указал на стул напротив себя, когда все остальные покинули комнату.
Необычное поведение для стажера, заметил он, разглядывая меня оценивающим взглядом.
Прошу прощения, если нарушил протокол, сэр.
Протокол, усмехнулся он. Знаете, Стерлинг, когда я начинал в этом бизнесе тридцать лет назад, не было никакого протокола. Были идеи, риск и интуиция. Он постучал пальцем по моим графикам. И данные, конечно.
Я молча ждал продолжения.
Мне нравится ваш подход, наконец сказал он. Нестандартный. Но не забывайте, что наша задача не только сохранить деньги клиентов, но и приумножить их. А для этого иногда нужно идти на риск.
Да, сэр.
Как продвигается работа над презентацией для инвесторов с Среднего Запада?
Я составил план и собрал исторические данные, ответил я. Завтра закончу аналитическую часть и подготовлю наглядные материалы.
Хорошо, кивнул он. Я жду результатов с интересом. И, Стерлинг
Да, сэр?
В следующий раз, когда захотите высказаться на совещании, подождите, пока к вам обратятся напрямую. Но он слегка улыбнулся, я ценю инициативу. В разумных пределах.
Понял, сэр. Спасибо.
Выйдя из конференц-зала, я глубоко вздохнул. Первый рабочий день в 1928 году оказался насыщенным.
Я получил доступ к данным, обратил на себя внимание Харрисона, и начал формировать репутацию вдумчивого, чуть консервативного аналитика.
Теперь нужно развить этот успех, постепенно готовясь к грядущему краху. Шестнадцать месяцев не так много времени, но достаточно, чтобы превратить знания из будущего в реальное богатство. Возможно, даже в империю.
Я направился обратно в торговый зал, где меня уже ждали удивленные взгляды коллег. День еще не закончился, а игра только начиналась.
После встречи с Харрисоном я решил использовать остаток дня для глубокого погружения в финансовую систему 1920-х. Мне нужно как можно быстрее понять ключевые отличия от того, к чему я привык в 2024 году.
Библиотека «Харрисон Партнеры» оказалась идеальным местом для этой цели. Я занял дальний стол, где меня никто не беспокоил, и разложил перед собой подшивки The Wall Street Journal, отчеты Федерального резервного банка и несколько справочников по фондовому рынку.
Первое, что бросилось в глаза полное отсутствие регулирования. Комиссия по ценным бумагам и биржам, SEC, будет создана только в 1934 году, после Великого краха. Здесь же, в 1928-м, рынок представлял собой настоящий Дикий Запад, где правила игры устанавливали крупнейшие игроки.
«Манипуляция ценами, инсайдерская торговля, искажение отчетности все это не только не запрещено, но и считается нормальной практикой,» записал я в блокнот.
Вторым открытием стала структура собственности банков. В 2024 году каждый серьезный финансовый институт был публичной компанией, акции которой торговались на бирже.
В 1928-м многие банки и инвестиционные дома оставались частными предприятиями, принадлежащими нескольким семьям. Это создавало особую атмосферу закрытых клубов, где важнейшие решения принимались за сигарами в частных кабинетах.
Я изучил список крупнейших финансовых фигур и их сферы влияния: Дж. П. Морган-младший, унаследовавший империю своего знаменитого отца; Чарльз Митчелл из National City Bank (будущий Citibank); семья Меллонов с их банковской империей; братья Леман с их растущей торговой фирмой на Уолл-стрит.
«Ключевые игроки: Морган, Митчелл, Меллон, Леманы, Голдман-Сакс, Кун-Леб,» добавил я в свои заметки.
Особое внимание я уделил механизму маржинальной торговли, то есть покупке акций в долг. В 1928 году инвестор мог приобрести акции, внеся всего десять процентов их стоимости и заняв остальные девяносто процентов. Это создавало огромный леверидж и, соответственно, огромные риски.
«Маржинальные займы достигли беспрецедентных 8,5 миллиардов долларов к июню 1928 года,» выписал я из одного отчета. Учитывая покупательную способность доллара того времени, это астрономическая сумма.
Я сделал еще одно важное наблюдение.
Скорость передачи информации. В моем двадцать первом веке котировки менялись за миллисекунды, алгоритмы торговали на опережение, а новости разлетались мгновенно.
Здесь же информация двигалась со скоростью телеграфа и телефона. Тикерная лента, выплевывающая бумажные полоски с котировками, отставала от реального рынка на минуты, а иногда и на часы.
«Информационная асимметрия ключевое преимущество,» отметил я. «Тот, кто получает новости первым, может опередить рынок.»
Я закрыл глаза, пытаясь сформулировать стратегию. Мои знания о будущем давали мне преимущество, которого не было ни у кого на всей планете.
Я знал, что крах произойдет 29 октября 1929 года. Знал, что некоторые сектора пострадают больше других. Знал, какие компании выживут и даже будут процветать во время Депрессии.