Каждая литургия была для него Софией, то есть событием Присутствия Бога в сотворённом мире.
Каждая молитва была для отца Сергия опытом Присутствия, опытом Встречи.
И я позволю себе ещё больше: богословская работа была для отца Сергия событием мысли, поскольку труд богослова для него был частным случаем молитвы и продолжением литургии. Вот почему в его книгах так много, казалось бы, противоречащих одно другому определений Софии. Отец Сергий называет Софией и Христа, и Богоматерь, и Церковь, и Евхаристию, и икону, и Имя Божие. Это приводит к путанице и к справедливой богословской критике. Однако его тексты надо читать не просто как работы учёного-богослова и исследователя, но как свидетельства мистика.
Главный вопрос софиологии: как возможна встреча двух миров, между которыми должна быть онтологическая пропасть, непроходимая бездна? Строгие философские размышления не допускают этой встречи, но я её пережил. Что это было: обман, синдром Стендаля, детские травмы и нерешённые проблемы с отцом? Но если это подлинный опыт, какие для него есть метафизические основания? Между прочим, это очень современный вопрос, потому что нынешние критики религии умеют весьма убедительно редуцировать наш религиозный опыт к игре гормонов и недостатку кальция. Вы думали, что молитесь, а у вас просто не хватает йода в организме.
Софиология была для отца Сергия попыткой осмыслить и защитить подлинность лично пережитого опыта Встречи. Но этот опыт он сверял с богословской мыслью, а мысль, в свою очередь, испытывал религиозным опытом, так что сама мысль, само богословие превращалось в духовный опыт.
Как справедливо заметил отец Эндрю Лаут, «отец Сергий богословствовал не о литургии, а из литургии» . И я позволю себе продолжить эту мысль:
Отец Сергий богословствовал не о иконе, а из пережитого перед иконой опыта Присутствия.
Отец Сергий богословствовал не о Богоматери, а из молитвенного предстояния перед Ликом Царицы Небесной.
Отец Сергий богословствовал не о Имени Божием, а из опыта молитвы Иисусовой, которой он часто молился даже во время литургии.
И когда отец Сергий богословствует о страдании, его опыт боли это тоже событие Софии, событие Встречи со Своим Творцом, переживание Присутствия Христа в этом мире.
Наиболее ярко о софиологии страдания отец Сергий пишет в одной из своих последних работ, в «Софиологии смерти». Это работа выстроена как ответ на вопрос: как Бог мог умереть на Кресте? Как это возможно? Обычный человек никогда не задаст таких вопросов. Но отец Сергий Булгаков гений вопроса, и сила его гения проявляется не только в философской пытливости, но и в личной взволнованности, потому что в этой работе он признаётся, откуда рождается богословская проблематика. Его богословская пытливость следствие Софии встречи, пережитой в момент страшной боли и умирания.
Духовная дочь отца Сергия, сестра Иоанна Рейтлингер, вспоминала, как батюшка был потрясён рассказом немца, воевавшего на Украине. Однажды его окружила толпа голодных ребятишек, и он начал раздавать им конфеты, а они кричали ему вслед: «Хлеба! Хлеба!» На следующее утро отец Сергий служил литургию, и после службы в беседе со своими друзьями признался:
«Сегодня во время литургии я себя вопрошал как я могу возносить Богу евхаристическое благодарение, как я могу благодарить за эти ужасы, за этих детей но могу ли я искренне возносить
только евхаристическим Присутствием. Есть ещё и иной аспект Присутствия, который связан с таинственным событием, произошедшим на Голгофе: один из воинов копьём пронзил тело Христа, и из раны вылились кровь и вода, навсегда впитавшиеся в нашу землю. Так земля стала Чашей Грааля хранилищем Присутствия Христа в нашем мире. Из факта этого Присутствия отец Сергий делает вполне практические выводы:
«Господь пребывает и на земле в излиянной из ребра Его крови и воде. Наша жизнь причастна и Его жизни в человечестве Его, наши страдания Его страданиям Голгофская мистерия продолжается незримо в мире. Эта мысль страшна и потрясающа своей значительностью, но она сладостна и возвышающа своей утешительностью. Она воистину ставит нас перед Лицо Христово, делает Его присутствие не далёким и отвлечённым, но близким и конкретным. Христос принял на Себя грех мира и скорбь его, Он на страдание человеков ответствует Своим собственным страданием, Он, Бог, так оплачивает Своё дело сотворения мира ради любви к творению. С нами Бог!»
И далее отец Сергий размышляет о страдании русского народа, но эти слова можно отнести к страданиям человека любой эпохи и любой национальности:
«Твоя Голгофа есть и Его Голгофа, с твоей кровью изливается Его Кровь. В этом тайна твоего страдания, и смысл, и оправдание, потому что человеческое страдание есть и страдание Христово» .
Это очень сильные слова. Но чем это отличается от утешительных слов, которые мы слышим в проповедях? Чем это отличается от сентиментально-чувственного «розового христианства»? Отец Сергий не просто декларирует возвышенные истины, ссылаясь на свой личный опыт, он ещё и пытается дать онтологическое основание этому опыту, опираясь на Священное Писание и данные патрологии. Однако я сознательно опускаю анализ его мысли, потому что моя задача подчеркнуть экзистенциальное измерение софиологии, обнажить самое сердце этого богословского направления.