Таков рассказ Гекатея в изложении, которое сделал два с половиной века спустя сицилиец Диодор. Стало быть, Гекатей во время своего визита добрался до библиотеки. Остальное жрецы, сопровождавшие ученого, ему описали или дали основания домыслить. В самом деле, после библиотеки указания Гекатея становятся менее точными. Например, неясно, каким образом проходят от библиотеки к большому залу с триклиниями: сказано только, что эти помещения смежные. Но и сама природа библиотеки не раскрывается сразу: заслуживает внимания одна подробность, описанная очень точно, а именно, то, что рельеф с египетскими богами и фараоном, приносящим жертвы, «следует сразу» за библиотекой.
Обо всем этом Гекатей рассказал в книге, почти приключенческой, под названием «История Египта», которую он сочинил после своего путешествия. Поскольку книга до нас не дошла, мы должны довольствоваться тем, что списал оттуда Диодор. В своей книге Гекатей смешал древность и современность, сочетая старинные египетские реалии с новыми, птолемеевскими; древние установления с новыми, действующими во времена первого Птолемея. Длинное отступление он посвятил также евреям в Египте и Моисею, затронув таким образом тему, жизненно актуальную для нового греко-египетского царства. И для пущей ясности включил в свой рассказ целый раздел, в котором описал, как самые прославленные греческие законодатели ездили в Египет и вдохновлялись тамошними учениями. Какие еще нужны доказательства эффективной преемственности между древним и новым Египтом? Правитель высоко оценил работу Гекатея и доверил ему дипломатическую миссию. По поручению Птолемея Гекатей направился в Спарту.
В то же время его книга стала чем-то вроде путеводителя для приезжающих в Египет. В таком качестве ее использовал в свое время и Диодор. Путеводитель этот тем не менее не перестает удивлять. Возьмем посещение мавзолея Рамзеса: в описании Гекатея отнюдь не все ясно. Например, странно, если не преувеличенно звучат толкования рельефов второго перистиля: каким образом Рамзес мог воевать с Бактрией? И что представлял собой комплекс, состоящий из перистиля с галереей, библиотеки и зала для общих трапез, являвшийся, похоже, отдельным корпусом в общем плане мавзолея? Дотошный путешественник, войдя туда, испытал бы разочарование: он не нашел бы никакой библиотеки.
Рис. 1. Мавзолей Рамзеса в Фивах. Реконструкция на основе Диодора, по Жоллуа и Девильеру
III Запретный город
Старая сводня, подкупленная воздыхателем, смущая покой прелестной жительницы Коса, на тот момент одинокой и богатой, не нашла ничего лучшего, как нарисовать радужный образ самой восхитительной страны мира.
«Египет! напирала она, нет ничего на свете, что не значилось бы среди сокровищ этой страны: гимнасии, зрелища, философы, деньги, юноши, святилище божественных брата и сестры, великодушнейший царь, а еще Мусей, вино, и любое благо, какого только можно пожелать, и женщины, которых больше, чем звезд на небе, и все красавицы, не хуже богинь, представших перед Парисом для достопамятного суда».
Прежде чем прибегнуть к последнему и решающему доводу, призванному сломить сопротивление и заставить женщину расслабиться и тоже предаться наслаждениям, недалекая сводня, на первый взгляд, увлекается каким-то пустопорожним перечислением, в котором там и сям звучат смущающие даму нотки: так, от гимнасиев старуха переходит к философам, а потом сразу, почти естественно, упомянув этих двусмысленных любителей молодежи, упоминает и «юношей»; но после переходит, без всякой связи, к храму Птолемея и Арсинои, к царю Птолемею, затем к Мусею, чтобы под конец нанести удар, который мнит решающим: вино и женщины; женщины многочисленные и такие прелестные, что не возникает сомнения в том, как проводит время далекий супруг, от которого уже десять месяцев нет никаких вестей.
Во время праздника Адониса царский дворец в Александрии открывался для публики, и нескончаемый людской поток устремлялся в обширные сады. И песнопения, которые по такому случаю женщины исполняли в честь Адониса («с распущенными волосами, распоясанные, обнажив груди, мы понесем его к волнам, орошающим пеной берега»), хорошо известные даме с Коса, возможно, окончательно сбили ее с толку. Этот праздник был одним из тех редких случаев, когда отворялись двери царских покоев.
«Город имеет форму хламиды», говорят об Александрии древние путешественники. В этом прямоугольнике, почти совершенном, между морем и озером Мареотида, царский дворец занимал
Птолемею «устроить собрание книг о царской власти и науке управления, и эти книги прочесть», и именно он, настолько сблизившись с монархом, что тот величал его «первым из своих друзей», подтолкнул Птолемея к изданию новых законов.
Но Деметрий, неисправимый интриган, достигнув такой высоты, не удержался от искушения и попытался направлять даже династическую политику монарха. У Птолемея были дети от первого брака с Эвридикой и четверо сыновей от Береники, многоопытной, весьма привлекательной вдовы родом из Кирены. Береника прибыла в Александрию в свите Эвридики. Все трое прекрасно уживались во дворце. Однако из четырех сыновей Береники Птолемей стал предпочитать одного, до такой степени, что пожелал разделить с ним престол. Это обеспокоило Эвридику. Деметрий вмешался в столь деликатную ситуацию, выступив на стороне Эвридики, может быть, потому, что Эвридика была дочерью Антипатра. Возможно, он полагал, что Птолемей вряд ли свяжет себя династическими узами с семьей местных правителей, предпочтя их властителям македонского царства. И начал предупреждать монарха, задевая, как ему казалось, нужную струну. «Если все отдашь, твердил он, сам останешься ни с чем». Но эти доводы, в сущности мелочные, не оказали действия. Птолемей твердо решил разделить власть с любимым сыном. Эвридика поняла, что делать тут нечего, и, отчаявшись, покинула Египет.