В самом деле, зрелище было изумительным: посреди одной из тех бесконечных равнин Бургундии, где никакая неровность почвы не мешает взгляду охватывать все вплоть до самого горизонта, земная твердь внезапно расходится, образуя провал длиною в полтора льё и шириною в пятьсот шагов, и внизу, на глубине примерно двухсот футов, вашему взору предстает прелестная долина, покрытая изумрудной зеленью; ее пересекает журчащая речушка с чистой прозрачной водой, как своими размерами, так и своими очертаниями гармонично вписывающаяся в рельеф долины. Мы стали спускаться по довольно пологому склону и минут через десять оказались в самом центре этого крошечного бургундского Эльдорадо, отделенного от остального мира отвесными скалами, которые окружают долину со всех сторон, нависая над ней. Внизу, отправившись вверх по течению речушки, чье название нам было неведомо, да и которого, скорее всего, у нее никогда и не было, мы не встретили на своем пути ни одного человека, ни одной постройки; мы видели лишь тучные нивы, казалось, предназначенные для райских птиц; виноградники, ничем не защищенные от любопытных путешественников, которые желают утолить свою жажду; фруктовые деревья, чьи ветви склонялись до самой земли под тяжестью плодов; находясь среди этого одиночества, безмолвия и изобилия, можно было бы сделать тщетную попытку поверить, будто люди и не подозревают о существовании этого уголка земли.
Мы продолжали подниматься по течению речки; в ста шагах от края долины русло ее раздваивается наподобие буквы Y, ибо она берет свое начало от двух истоков: один из них вытекает из отверстия в голой скале, достаточно широкого для того, чтобы можно было проникнуть под своды мрачного коридора длиной около ста туаз, в конце которого из земли бьет ключ; второй ее исток расположен наверху, и струи воды падают с высоты ста футов, прозрачные, словно газовое покрывало, скользя по свежему зеленому мху, устилающему поверхность скалы.
С тех пор я любовался видом чудных долин Швейцарии и роскошных равнин Италии; я спускался по течению Рейна и поднимался к истокам Роны; я сидел на берегу По, между Турином и Супергой, и передо мной высились Альпы, а за моей спиной стояли Апеннины; так вот, ни один пейзаж, каким бы живописным, каким бы величественным он ни был, не смог затмить воспоминания о крошечной бургундской долине, такой мирной, такой безлюдной и безвестной, с этой ее речушкой, такой тоненькой, что ей даже забыли дать имя, и ее водопадом, таким легким, что малейшее дуновение ветерка приподнимало его струи и брызги летели вдаль, словно капли росы.
Оба эти путешествия заняли у нас не так уж много времени, и в тот же день, в пять часов пополудни, мы вернулись обратно в Шалон. Там нам сообщили, что на следующий день один пароход, более легкий, чем остальные, попытается добраться до Макона. Путешествие в карете настолько меня утомило, что, не имея ни малейшего представления о том, удастся ли мне попасть из Макона в Лион, я все же отдал предпочтение этому способу передвижения перед всеми остальными.
На следующий день, в полдень, мы были в Маконе, однако наемных карет там либо не было вовсе, либо в них не было свободных мест. И тогда да избавит Господь от подобного обмана даже моего злейшего врага! лодочники предложили доставить нас в Лион по воде, утверждая, что благодаря попутному ветру мы будем там через шесть часов. Поддавшись на эти обещания, мы отправились
в путь: это красочное путешествие продолжалось целые сутки! Красоту берегов Соны чрезвычайно превозносят; не знаю, возможно, виновато предубеждение, ставшее следствием ужасной ночи, которую мне пришлось провести на ее водах, но на следующий день я мало был расположен к восторгам. Что касается меня, то я отдаю предпочтение берегам Луары, и уж, во всяком случае, ничуть не меньше мне нравятся берега Сены.
Наконец, за излучиной реки, в одиннадцать часов утра, перед нами вдруг предстал соперник Парижа, восседающий на холме, словно на троне, с челом, украшенным двойной короной: античной и современной, облаченный в богатые одежды из кашемира, бархата и шелка, Лион, вице-король Франции, чресла которого опоясывают две реки, причем один из концов этого кушака свисает через Дофине и Прованс до самого моря.
Речные ворота Лиона, через которые нам предстояло попасть в город, являют собой одновременно грандиозное и живописное зрелище: городу предшествует остров Барб, который выступает впереди, словно фрейлина, возвещающая о появлении королевы; расположенный на середине реки, этот прелестный островок служит местом воскресных прогулок щеголей из предместья.
Позади него высится, вплотную придвинувшись к городу и словно защищая его, скала Пьер-Сиз , на вершине которой некогда стоял замок, служивший государственной тюрьмой. Во времена волнений Лиги в эту тюрьму после неудачной попытки захватить город был заключен герцог Немурский; затем его место заняли герцог Лодови-ко Сфорца, получивший прозвище Моро, так как герб его украшало тутовое дерево, и его брат кардинал Асканио; их сменил один из протестантских вождей, герой гражданской войны барон дез'Адре; и наконец, там дожидались казни де Ту и Сен-Мар, два страдальца, обреченные на смерть: один ненавистью, а другой политикой кардинала Ришелье и вышедшие оттуда лишь для того, чтобы отправиться на площадь Терро и отдать там себя в руки неумелого палача, обезглавившего их только с пятого раза.