В церкви святого Петра: усыпальница маршала де Рога-на, друга Генриха IV, горячего сторонника кальвинистов, умершего в 1638 году в Кёнигсфельдене ; он похоронен вместе с женой, дочерью Сюлли.
И наконец, дом Жан Жака Руссо на улице, носящей его имя; он отмечен памятной доской черного мрамора, на которой выбита следующая надпись:
ЗДЕСЬ 28 ИЮНЯ 1712 ГОДА РОДИЛСЯ Ж. Ж. РУССО.
Прогулки по окрестностям Женевы восхитительны; в любой час дня тут можно найти элегантные экипажи, готовые доставить путешественника туда, куда только пожелает завести его любопытство или прихоть. Осмотрев город, мы сели в коляску и отправились в Ферне; два часа спустя мы прибыли на место.
Первое, на что обращаешь внимание, прежде чем войти в замок, это небольшая часовня, надпись на которой являет собой настоящий шедевр, хотя она состоит всего из трех слов:
DEO EREXIT VOLTAIRE.
Цель ее доказать всему миру, глубоко обеспокоенному распрей между Творцом и его творением, что Вольтер и Господь наконец-то примирились; мир воспринял это известие с чувством удовлетворения, но он всегда подозревал, что первые шаги к примирению сделал все-таки Вольтер.
Пройдя через сад и преодолев две-три ступени, мы поднялись на крыльцо и оказались в передней; именно здесь, прежде чем войти в святилище, собираются с мыслями паломники, пришедшие поклониться богу безбожия. Привратник торжественно предуведомляет их, что меблировка дома нисколько не изменилась и что жилище они увидят таким, каким оно было при жизни г-на Вольтера; в редких случаях такая краткая вступительная речь не оказывает должного действия. Эти простые слова вызывают слезы на глазах у подписчиков «Конституционалиста».
Нет ничего более занимательного, чем наблюдать за самоуверенностью привратника, которому поручено водить по дому иностранцев. С ранней молодости он состоял в услужении у великого человека, а это означает, что в репертуаре у него имеется целый набор занятных историй о хозяине, которые приводят в блаженный восторг внимающих ему славных буржуа.
Когда мы вошли в спальню, там уже находилось целое семейство, которое, окружив рассказчика, буквально впитывало каждое слово, слетавшее с его губ, и казалось, что восхищение, испытываемое ими к великому философу,
распространялось и на человека, чистившего его башмаки и пудрившего его парик. Это была сцена, о какой невозможно дать представление, если только не вывести на публику тех же самых актеров. Скажем лишь, что всякий раз, когда привратник произносил со свойственным ему одному выражением сакраментальные слова: «Господин Аруэ де Вольтер», он подносил руку к шляпе, и все эти люди, которые, возможно, не обнажили бы голову перед Христом на Голгофе, благоговейно повторяли этот уважительный жест.
Спустя десять минут настала наша очередь удовлетворить свою любознательность; группа посетителей, заплатив, ушла, и экскурсовод остался в нашем полном распоряжении. Он провел нас по довольно красивому саду, откуда философ мог любоваться изумительными видами, крытую аллею, где им была создана превосходная трагедия «Ирина», а затем, внезапно оставив нас, подошел к какому-то дереву, отрезал маленьким садовым ножом кусочек коры и протянул его мне. Я поднес этот кусочек сначала к носу, потом к языку, полагая, что это какое-то экзотическое дерево с необычным запахом или вкусом. Но ничего подобного: это было дерево, посаженное лично г-ном Аруэ де Вольтером, и обычай предписывал, чтобы каждый иностранец увез с собой его частичку. За три месяца до нашего визита это славное дерево едва не пало жертвой рокового происшествия и все еще выглядело больным: какой-то нечестивец проник под покровом ночи в парк и срезал три или четыре квадратных фута священной коры.
Вероятно, эту гнусность совершил какой-нибудь фанатичный почитатель «Генриады», сказал
я, обратившись к нашему провожатому.
Нет, сударь, ответил он мне, я полагаю, что, скорее, это сделал всего-навсего торговец, получивший заказ из-за границы.
Stupendo!..
После осмотра сада привратник провел нас в свой дом: он пожелал показать нам трость Вольтера, благоговейно хранимую им со дня смерти великого человека, и кончил тем, что предложил нам купить ее за один луидор, поскольку временные денежные затруднения вынуждали его расстаться с этой бесценной реликвией. Я ответил ему, что такая цена слишком высока и что мне известен один подписчик на издание Туке, которому восемь лет назад он уступил подобную трость всего за двадцать франков.
После этого, сев в экипаж, мы отправились в Коппе и вскоре прибыли в замок г-жи де Сталь.
Здесь не было ни словоохотливого привратника, ни часовни, воздвигнутой в честь Бога, ни дерева, кусочек коры которого уносят на память; но здесь был прекрасный парк, где могли свободно гулять все жители деревни, и была бедная женщина, которая искренне плакала, рассказывая о своей хозяйке и показывая ее комнаты, где не сохранилось ничего, что напоминало бы о ней. Мы хотели увидеть письменный стол, на котором еще сохранились брызги чернил, слетевших с ее пера, и кровать, должно быть, еще хранившую тепло ее последнего вздоха; но ничто из этого не было священным для семьи: ее комнату превратили в какую-то странную гостиную, а мебель увезли неизвестно куда. Вполне даже возможно, что во всем замке нет ни одного экземпляра «Дельфины».