Не успел еще Стабор выйти из государева дворца, как Бугжатский царь опрометью побежал в спальню к своей супруге и в радостном своем восторге говорит ей: «Прелюбезнейшая моя супруга, прекрасная Другистана Алоизиевна, раздели со мною радость сердца моего: я получил теперь приятнейшую для нас ведомость. Некий старец по имени Стабор, живущий от сей столицы за тридцать поприщей в уединенной долине Бончарского озера , был теперь у меня по повелению безмерных небожителей; он дал мне каких-то таинственных корней, кои силою своею должны разрешить твое неплодородие, причиняющее нам столь долговременную печаль. Вот возьми их и прикажи сей час своей нянюшке сварить их в ухе; когда ты их употребишь в снедь, то с той же минуты понесешь во чреве». Радость с обеих сторон была неизреченная.
Царица позвала тотчас свою нянюшку, приказала ей сварить сии коренья как надобно в ухе и притом запретила ей, чтоб она никак не осмеливалась того отведывать. Нянюшка, начавши варить, сама думает: «Боже мой! Что это сделалось царице Другистане? Живу я при ней двадцать пять лет и с самого ее младенчества носила ее на руках, нянчила, лелеяла, и она во всем мне верила и ничего от меня не утаивали; а ныне за верные мои услуги скрывается от меня в самой безделице. Что ни будет, а нельзя не отведать, ведь она не узнает, когда я ложки две-три хлебну, посмотрю, что за таинственная похлебка». Так говорила нянюшка, а хлебнув одну ложку, столь приятной показалась ей похлебка, что она и в другой раз прихлебнула, потом и в третий. Тут усмотрела она чудное над собою действие: была прежде поджарая, а от трех ложек похлебки стало у нее показываться брюхо, и она стала чувствовать то, что с чреватыми женщинами обыкновенно бывает. Нянюшка не знает, что делать; видит, что худо дело, да нельзя говорить, а похлебка поспела, надобно нести к царице. Она понесла похлебку, и царица, увидев ее, удивилась, что вдруг произошла с нею такая перемена, спрашивает ее о причине. Нянюшка в вине своей признается, просит прощения, а прекрасная Другистана охотно ее в том прощает, видя, что корни имеют желанное
действие. Тут уже царевна присела за похлебку и во здравие все скушала, не оставив ни жижицы, ни единого корешка, потому что она, приготовляясь к дивной похлебке, и маковой росы еще не кушала. Входит к ней царь Хираз Табернаевич, который тогда занят был в совете государственных дел: он находит свою супругу не в таком виде, как была за полчаса, дивится и, услышав, что действием того есть похлебка таинственных стаборовых корней, радуется, льстит себя приятной надежою, лобызает свою дражайшую супругу и в восторге своем сказал: «Прелюбезнейшая царица моя, уповай на милосердие Богов, когда они начали так чудесно изливать на нас свои благодеяния, то вскоре счастие наше будет усовершенствовано».
И так прекрасная царица Другистана с того часа в утробе своей понесла детище; да и с ее нянюшкою то ж учинилось. Когда пришло время, то нянюшка родила прежде сына, который назван Иваном, нянькиным сыном; царица спустя два часа также разрешилась от бремени царевичем, которого нарекли Ерусланом-царевичем.
С неизреченною радостию Бугжатский царь воспринимает на свои руки дарованного им от небес сына, нежно его лобызает, почитает себя на высочайшей степени человеческого блаженства и повелевает обнародовать о новорожденном князе. Поспешают в царев дворец вельможи, бояре и все знатные государственные чины; во всех местах города и окрестных селений во множестве стекается народ, наполняет воздух радостными восклицаниями, воссылают на небо тысячи обетов о благоденствии царя и царицы и новорожденного царевича, и повсеместно слышно только: «Да здравствует наш милосердный и премудрый царь Хираз Табернаевич с прелюбезною своею супругою прекрасною царицею Другистаною Алоизиевною и с любезным их детищем, младым князем Ерусланом-царевичем! Да продлят Боги жизнь вашу на многие лета нерушимо в мире, согласии и благоденствии!» Радостный Бугжатский царь оказывает вельможам, боярам и прочим государственным чинам свою царскую милость, повелевает изготовить богатый пир, который три дня продолжался со всеми веселостями; бедных наделил подаяниями, и по его приказанию выставлены были для народа разные яства и напитки.
Младый Еруслан-царевич был лица прекрасного, волосы имел русые, глаза его подобились своим блеском двум звездам. Не совершилось ему еще двух лет, как он стал уже оказывать превосходные свои дарования и склонность к великим предприятиям. Приставили к нему дядьку, одного премудрого вельможу по имени Цинна, который с великим тщанием старался наставить своего питомца, младого Еруслана-царевича, во всех науках и военных добродетелях, приличных царскому сыну. Иван-нянькин сын отчасти также пользовался в том, и они столько были друг на друга похожи, что ни в лице, ни в голосе, ни в росте, ни по другим знакам не можно было отличить Еруслана-царевича от Ивана-нянькина сына; а по одному только платью их распознавали.
Когда же Еруслан-царевич достиг пятнадцати лет, то стал ходить на царский двор с княжескими и боярскими детьми играть; но игрушки его были им не любы, потому что кого хватит за руку, то рука прочь, кого за голову, то голова прочь. Тогда князья и бояре, видя наносимый от него детям их великий вред, начали между собой думу думать, как бы сему горю пособить. Наконец решились просить своего царя. Они к нему приходят, падают пред ним на колена и говорят так: «Государь наш царь Хираз, учини свою милость царскую. Сын твой, Еруслан-царевич, выходит на царский двор и шутит шутки с нашими детьми боярскими, но те шутки не похожи на шутки: кого ухватит за голову, у того голова прочь, кого ухватит за руку, у того рука прочь, и нам, милосердный государь, великая от того причиняется печаль. Учини милость царскую и уйми Еруслана-царевича, а нам уж от него житья нет». Бугжатский царь, выслушав просьбу своих вельможей и бояр, говорит им, чтоб они успокоились и что впредь сего не будет, и он сына своего Еруслана-царевича выпускать не станет. Во всех сих детских игрушках имел также участие и Иван-нянькин сын; а как их ни по лицу и ни по чему другому никак признать было не можно, то и вздумал царь Хираз Табернаевич, посоветовавшись со своею любезною супругою, приказать отрезать левое ухо Ивану-нянькину сыну. Когда сие по его повелению было исполнено, то Иван-нянькин сын, не полюбив такой операции, вдался в печаль; а Еруслан-царевич, увидя его невеселым, спрашивает, о чем он тужит. «Как мне не тужить, Еруслан-царевич, ответствует ему Иван-нянькин сын. Здесь стали уж резать уши, а когда еще поживем, то не будет и носа. Просись у своего батюшки в чистое поле погулять да повеселиться, с молодцами поиграть и богатырской силы попытать».