А знаешь что, добавил Голован, может, это и правда, потому что всегда боятся, когда надо ребенку родиться, и мама недавно говорила: а может, я умру.
А тетя Катя и умерла.
Ну, вот видишь.
Должно быть, этот ангел страшный?
Нет, зачем я думаю, не очень страшный. Ведь он не по своей воле. Думаешь, ему очень приятно, когда через него все плачут? Да что ж ему делать? Бог велит, он должен слушаться. Он ведь не от себя.
А заметил ты, после того как Катя умерла, какие у Генриха глаза стали?
Темные.
Нет, не темные, большие.
Большие и темные. И никогда он с нами так не шалит, как бывало.
И все ссорится и спорит с Михаилом.
Я знаю, отчего он сердится. Я слышал, как они сильно ссорились. Михаил говорил: когда человек умрет, то из него сделается порошок, и человека нет вовсе. А Генрих говорит, что человек уходит на тот свет и смотрит оттуда, и жалеет
Так что? за что ж тут сердиться?
Э! видишь: если из человека делается порошок, то, значит, и из Кати тоже. А он этого не хочет Он ее любит.
Как же любит, когда ее нету?..
Любит
Оба помолчали. Так как ни одному из них не приходило в голову снять со свечи, то она нагорела так сильно, что фитиль стал словно гриб. Придавленное пламя тянулось кверху языками, точно ветки дерева с обстриженною верхушкой; от этого освещенное пространство стало еще ограниченнее. Не было видно ни стен, ни потолка, ни окон. Темнота шатром нависла над мальчиками, и шатер этот вздрагивал и колебался. А плеск дождевых капель и шорох деревьев теперь, казалось, проникли в самую комнату и раздавались в ее темноте. И оба мальчика чувствовали, что такой странной ночи не было еще никогда.
Теперь оба уже уяснили себе содержание этого ощущения странности. Нездоровье матери и ее предчувствие, тревожная нежность отца, воспоминание о смерти тети Кати, потом это необычайное движение, говор и топот шагов на той половине, и чей-то плач, и чьи-то стоны все это было сведено к одному и получило форму. Несмотря на сомнительный авторитет лавочника Мошка, даже скептический Марк не находил возражений против теории, только что развитой Голованом. Новая жизнь готовилась войти в их дом, а идущая с ней об руку смерть простерла над домом свои темные крылья; вместе с слабым стоном матери, ее веяние пахнуло в детские души состраданием и ужасом.
Слушай! тихо сказал Марк.
Что? еще тише спросил Вася.
Марк наклонился к нему, как будто боясь, чтобы звук его слов не проник туда, за темный купол над их головами.
Слушай ведь если это правда, то, значит, оба они
Да где-нибудь тут Оба почувствовали внезапную дрожь.
Разбудим девочек.
И няньку ступай разбуди.
Я боюсь.
И и я тоже, признался бесстрашный Марк, Оба брата инстинктивно подвинулись друг к другу и свечке. Темнота, до сих пор
нависавшая сверху, теперь поглотила и печку, и стену, и кровати, и соседнюю комнату с девочками и нянькой, и даже самое воспоминание о них отодвинулось куда-то далеко. А шорох и шопот окончательно вошли со двора, и кто-то тихо говорил над головами двух братьев что-то непонятное, но очень важное.
Так прошло несколько минут. Может быть, прошло бы и больше, если бы Марку не пришло в голову снять нагар со свечки. Но как только он сделал это, пламя сразу выровнялось, купол над головами быстро раздвинулся, открывая потолок, стены, знакомую старую печку с задымленным отдушником, кровати с измятыми подушками и брошенными на пол одеялами и дверь в соседнюю спальню девочек. Вместе с тем шорох ушел из комнаты и, вместо важного голоса, слышался плеск разрозненных струек на дворе.
Пойду разбужу, сказал Мордик, подымаясь и направляясь в комнату девочек. Нянька, нянька, вставай! тормошил он старуху.
Нянька быстро села на своей постели, с выпученными, удивленными глазами.
А что? Разве уже? спросила она испуганно. Ах я, старая, проспала!
Она поправила на голове кичку, из-под которой выбились седые космы, и, быстро надев башмаки, накинула на плечи свитку.
Кыш у меня!.. Сидите от-тут смирно. Я скоро приду.
И старуха торопливо вышла в коридор. Вскоре ее шаги смолкли, и Марк смотрел на брата в печальном разочаровании.
Ушла!.. Вот дура! сказал он.
Да, лучше было не будить. Как же теперь мы одни?
Разбудим девочек.
Но девочки, разбуженные возней, проснулись сами.
Слышно было, как старшая помогает младшей выбраться из кроватки, и вскоре обе они появились в дверях, держась за руки.
Здравствуйте, судари, вот и мы! сказала Маша весело и немного жеманясь. Заметив, что няньки нет, она говорила радостно и громко.
Тише, дура! оборвал ее Марк. У мамы родится новая девочка, а ты тут кричишь.
Тише, все! сказал старший, к чему-то прислушиваясь. Девочки смирно уселись около свечи и тоже смолкли.
VII
Кто-то едет, сказал Мордик.
Далеко, в городе
Среди сна и тишины ночи, нарушаемой только плеском воды из водосточных труб да шелестом ветра, этот одинокий звук колес невольно приковывал внимание. Кто едет, куда, в эту странную ночь?.. Вася задумался. Ему представилась в отдалении катящаяся по темным и пустым улицам маленькая коляска, непременно маленькая, с маленькими коваными колесиками, потому что и этот мелодичный рокот казался маленьким и тихим, хотя долетал ясно. Маленькие лошадки быстро отбивают дробь копытами по мостовой, и маленький кучер заносит руку с кнутом. Кто же это едет в поздний час по улицам спящего города?