Жрать, говорю, иди. Одевайся и приходи!
А во что мне одеваться? Где мой костюм?
Женщина вздохнула. Повторила:
Вся одежда в шкафу, кроме штанов. Штаны надень отцовские, твои еще мокрые. И скрылась в дверном проеме. Оттуда послышалось колючее: Костюм! Ишь ты, чего выдумал. Может, тебе еще и фрак со смокингом пошить?
Крюков решил не реагировать на последнее замечание и, подумав, что стоять и пялиться на себя в зеркало не самая лучшая идея для понимания ситуации, последовал совету женщины. Одевшись, вышел из комнаты.
Посередине длинного, но узкого холла, в который попал профессор, стояли почти такой же длинный стол и, вдоль него, деревянная лавка. На которую Иван Андреевич, по молчаливо-раздраженному приглашению женщины в фартуке и уселся.
Пока та суетилась рядом, выставляя на грязно-пеструю скатерть выглядящие малопривлекательными блюда, Крюков огляделся из холла, освещенного тусклым оконным светом, вели в неизвестность несколько закрытых дверей, из-за которых слышались мужские и женские голоса.
Как себя чувствуешь? После вчерашнего? довольно участливо поинтересовалась «кухарка» и, не дожидаясь ответа, добавила: Когда говорил, что отца не узнаешь решил подшутить над ним, что ли?
Да-а, протянул Иван Андреевич, все еще не до конца понимая, что делать и как себя вести после увиденного в отражении. В его голове, конечно, витала безумная догадка, что происходит, но она требовала доказательств. Немедленных!
Ма-ам? аккуратно позвал он, когда женщина вышла из холла в одну из дверей. Видимо, на кухню.
Да, Ванюш? тут же раздалось в ответ.
Значит, все-таки мама, и никакие ролевые игры тут ни при чем.
Первая часть догадки была подтверждена. Оставались еще две.
Мам, напомни, пожалуйста, а часы в моей комнате откуда они у нас?
Опять шутишь? улыбнулась женщина и выглянула из кухни. Видя, что сын говорит на полном серьезе, ответила: Так ты же сам за ними ходил. С отцом. К Исмаилу.
К Исмаилу? изменился в лице Крюков. К Кацу?
А ты знаешь другого Исмаила? К Кацу, конечно, будь он неладен. И отец твой тот еще бестолочь, пуд сахара тогда за часы отдал. Пуд! Вспомнил?
Вместо ответа Иван Андреевич глубокомысленно поковырялся в тарелке вторая часть догадки нашла свое подтверждение.
С расспросами покончено, или ты еще что-то забыл? протирая несвежим полотенцем чистую тарелку, усмехнулась женщина. Может, тебе пиявок на спину поставить? Для памяти?
Мам, а какое сегодня число?
Ага, все-таки забыл. Девятое.
Сентября?
Сентября.
Воскресенье?
Женщина удивилась:
Кто ж по воскресеньям-то работает, дурень? Единственный выходной! Понедельник сегодня.
Вчера же пятница была, седьмое пробубнил профессор и задал «контрольный» вопрос: А год сейчас какой?
На сей раз мама посмотрела на него, как на умалишенного:
Седьмой.
Надеюсь, две тысячи седьмой?
Женщина, обдумывая услышанное, так и замерла с тарелкой в одной руке и с выпавшим на пол полотенцем в другой.
Совсем сбрендил? покрутила она пальцем у виска. А я тебе говорила, что «беленькая» до добра не доведет.
И все же? не унимался Крюков.
Год сейчас, Ванюша, одна тысяча девятьсот седьмой.
Пущенная в цель стрела попала точно в яблочко трехсоставной пазл-догадка сложился воедино и подтвердил безумную теорию профессора.
Значит, я все-таки
в прошлом, выдохнул он и сполз под лавку.
Дзыыын-бом.
Глава 6
Кое-как впихнув в себя невкусный завтрак, Иван Андреевич напялил на голову кепку, и под напутствие матери: «Сегодня не употреблять!» вышел из дома.
Чувствовал себя профессор максимально странно в следующую секунду после «осознания», где и в каком времени он находится, на затылок обрушилось «нечто». Судя по силе удара, на него, с высоты собственного роста, рухнула не иначе как Статуя Свободы. К счастью, мгновение спустя выяснилось, что обошлось без несовместимых с жизнью черепно-мозговых травм, а американская святыня здесь вообще ни при чем в голову профессора одновременно «зарядили» два брата-тяжеловеса, а именно Опыт в лице знаний и навыков и Воспоминания в виде флешбэков.
Вылезши из-под лавки, под которую сполз чуть ранее, Иван Андреевич вдруг осознал, что теперь знает и помнит все, что некогда знал и помнил человек, в теле которого он очутился. Все, что на то сентябрьское утро ведал его дед и полный тезка Иван Андреевич Крюков, тысяча восемьсот восемьдесят девятого года рождения, восемнадцатилетний юноша, русский иммигрант и разнорабочий пятнадцатого пирса нью-йоркского морского торгового порта Ист-Ривер.
Многие непонятные вещи сразу стали очевидными.
Например, холл, где трапезничал Иван Андреевич, оказался частью социального барака для бедняков и иммигрантов. Частью барака, в котором «его» родители чернорабочий на прокладке железнодорожных путей Андрей Никанорович и фабричная прядильщица Анна Васильевна Крюковы за ежемесячную ренту в двадцать пять долларов снимали две крошечные комнатушки. Позволить себе большего семейство не могло, поскольку доход был невелик: отец получал одиннадцать долларов в неделю, мать девять, сам Иван и того меньше восемь. В месяц, с учетом двух-трех «неподсчитанных» выпадающих дней, выходило около ста пятнадцати долларов на всех.