Всего за 14.99 руб. Купить полную версию
Гость взял за спинку стул, сбросил с него газеты на пол и сел, молча и сердито поглядывая на меня, двигая большими челюстями.
Я простился с Карониным и больше не встречал его.
Знакомство с ним одно из самых значительных
впечатлений юности моей, и я рад, что мне было так легко вспомнить его слова, точно я слышал их всего год тому назад.
Удивительно светел был этот человек, один из творцов «священного писания» о русском мужике, искренно веровавший в безграничную силу народа, силу, способную творить чудеса.
Но у Н. Е. Каронина вера эта была не так фанатична и слепа, как у других писателей-«народников», заражённых славянофильской мистикой и, казалось бы, чуждым для них настроением «кающихся дворян». Впрочем, эта зараза естественна для людей, истерзанных своим одиночеством, людей, которым пришлось жить «между молотом и наковальней» между полудиким правительством и чудовищно огромной, одичалой деревней.
Каронин веровал зряче:
Надо всё-таки помнить умный стишок Алексея Толстого, хотя Толстой и барин
Поднял палец и, несколько смущённо, прочитал «стишок»:
Он многое предвидел, и некоторые мнения его оказались пророческими. После одной горячей беседы на обычную тему «что делать» он сказал угрюмо:
Эх, замотаются люди на этих поисках места и жизни и нырнут в омут такого эгоизма, что всем чертям будет тошно!
Жил он только литературным заработком, нередко голодал, ему часто приходилось бегать по городу, отыскивая у знакомых рубль взаём.
В один из таких дней я увидал его на балчуге, он продавал старьёвщику кожаный пояс и жилет. Сгорбясь, кашляя, стоял пред каким-то жуликом в очках, сняв пиджак, в одной рубахе, и убедительно говорил:
Но послушайте, почтенный, что же я буду делать с семнадцатью копейками?
А уж этого я не знаю
На семнадцать копеек не проживёшь день
Живут и дешевле, равнодушно сказал жулик.
Каронин, подумав, согласился:
Верно, живут! Давайте деньги.
Когда я поздоровался с ним, он сказал, надевая пиджак:
А я вот продал часть своей шкуры. Так-то, барин! Чтобы работать надо есть
Он часто говорил о людях, которым тяжело на земле, но я не слышал жалоб его на свою полуголодную жизнь, да казалось мне, что он и не замечает, как живёт, весь поглощённый исканием «правды-справедливости». И, как все люди его линии мысли, верил, что эта правда существует там, в деревне, среди «простых» людей.
Мне кажется, он редко употреблял глагол жить, чаще говорил работать. И редко звучало тогда слово человек, говорили народ.
«Мы должны целиком израсходовать себя в пользу народа, этим решаются все вопросы», прочитал он мне слова из какого-то письма и, барабаня пальцами по листу бумаги, задумчиво добавил:
Конечно. Ну конечно! А иначе куда? На что мы?
Встал со стула, оглянулся.
Пишет это одна хорошая женщина. Из ссылки.
Полузакрыв глаза, глядя на голую стену комнаты, он тихонько рассказал мне историю девушки: она фиктивно вышла замуж за человека совершенно чужого ей, пьяницу, освободилась от семьи и попала в руки негодяя. Долго боролась с ним за свою свободу, измученная ушла в деревню «учить народ», а теперь зябнет в Сибири. Рассказав это, он грустно добавил:
Жертва. Тяжело ей. Я знаю, тяжело! Но другой дороги не было, барин!
В те дни, когда мне особенно плохо жилось, он посоветовал:
Вы странная натура. Всё у вас угловато и как-то отвлечённо. Пожалуй, вам и полезно будет пожить в колонии, с толстовцами, они вас несколько обломают
Его интерес к «босякам» возрастал, раза три я видел Каронина в трущобах «Миллионной» улицы, и мне казалось, что его несколько смущает увлечение, чуждое вере в деревню.
Резкий народ, говорил он. Очень интересные типы есть. Конечно отработанный пар, но всё-таки некоторые думают А это уже кое-что
Жил он в постоянной тревоге о судьбе народа, в непрерывных заботах о хлебе, и эта напряжённая, нервная жизнь очень помогала болезни разрушать тело, измученное тюрьмой, этапами, ссылкой. Всё лихорадочнее горели его глаза, суше звучал кашель.
Он уехал из Нижнего и вскоре умер.
Кто-то рассказал мне, что в день смерти Каронин грустно сознался:
Оказывается, умирать гораздо проще, чем жить.