Можно дни напролет бродить там, где жили или бывали мастера великой русской культуры.
Сохранились остатки поместья в Захарове, где проводил летние месяцы маленький Александр Пушкин. Шестнадцатилетний поэт-лицеист в «Послании к Юдину» пылко признавался:
Мне видится мое селенье,
Мое Захарово; оно
С заборами в реке волнистой,
С мостом и рощею тенистой
Зерцалом вод отражено.
Торжественно сказал Пушкин о захаровском пруде - «зерцало вод». Пруд не ахти каких размеров, неглубок, дно илистое, так что не каждый рискнет окунуться в воду. Но голову обнажит на берегу этого пруда, я думаю, каждый, кто придет поклониться Пушкину. И как прежде, отражает ленивая водица пруда тенистые ветви деревьев, заборы прибрежных участков, маленький мост над запрудой.
До наших дней уцелел усадебный дом в Покровском, где гостил Герцен. «С Покровским я был тесно соединен всем детством, там я бывал даже таким ребенком, что и не помню, а потом с 1821 года почти всякое лето, отправляясь в Васильевское, мы заезжали туда па несколько дней».
В самом сердце Русской Швейцарии - деревне Дютьково сохранился дом мятежного композитора Танеева. В бревенчатой избе (разве что терраса отличает ее от обычной крестьянской хаты) 19 июня 1915 года, простудившись на похоронах Скрябина, Сергей Иванович Танеев скончался. Один из близких друзей композитора вспоминал: «Крестьяне деревни Дютьково вызвались нести гроб до самого Звенигорода На вокзале в Голицыне ужо был приготовлен вагон, и в течение 2 - 3 часов с момента установки в нем гроба крестьяне и дети, пришедшие из Дютькова, украшали вагон полевыми цветами и свежей зеленью».
Неизменно сердечно, покуда было здоровье, принимала гостей вдова Пришвина, который остаток дней своих провел в деревянном уютном домике у самого яра реки Москвы, в лесной деревеньке Дунино.
Древние мудрецы учили: исследуй каплю воды, и разуму твоему откроется мироздание. Звенигорье - почти незаметная точка па карте страны. Однако в точке этой фокусируются события не одного столетия. Тут история России предметна: прежде всего, она воплотилась (что я не раз для себя замечал) в творениях русских зодчих и живописцев, резчиков и кузнецов, литейщиков и ювелиров. Звенигород видел разбойничьи отряды польской шляхты, домогавшейся московского престола. По шелковым заречным лугам с посвистом скакали удалые сокольничие «тишайшего» Алексея Михайловича, облюбовавшего себе в качестве летней резиденции Саввино-Сторожевский монастырь. Тут томились заключенные Петром I горемыки-стрельцы. Под стенами города месяц стоял гарнизон принца Евгения Богарне - есть даже акварель одного из французских художников, сопровождавшего наполеоновскую армию в походе на Москву: «Бивуак около Саввино-Сторожевского монастыря». В декабре 1941 года недалеко от Звенигорода начал свой дерзкий рейд по тылам врага кавалерийский корпус легендарного генерала Доватора
Русские
в расцвеченную солнцем гладь заречной равнины. И над скованной январем водой, над бегунцом раскатанной тропинки наверх - белый, как заречье, собор.
Я не знал тогда, что передо мной. Да откуда было знать? Я ни к чему «такому» не готовился, собираясь на зимние каникулы в Звенигород. Мне шел двадцатый год, я только закончил свой первый семестр. Теперь же понимаю, насколько мне повезло.
Случай определил, что введение мое в сокровенный мир культуры Руси началось со Звенигорода, собора Успения на Городке, самого раннего из уцелевших памятников московского зодчества. Собор этот дошел до нас почти без изменений, без перестроек: я видел почти первозданную красоту, сохраненный дар нашей древности. Поначалу прогулки сюда, к Городку, развлекали меня: они вносили разнообразие в мой звенигородский быт, в мою праздность. Но день ото дня забава перерастала в увлечение.
Памятник более и более захватывал. Он стоял не по центру Городка, а замыкал его с юга, глядя на пойму реки, п сам далеко заметный с заречной равнины. Берег здесь взлетает над излучиной, и собор над откосом - корона. Белостенная церковь вторит взлету холма, горит над равниной золоченый шлем купола.
Однокупольная - вот что было хорошо! Барабан и тяжкая глава были едины с четвериком, нерасторжимы, от них веяло ратной силой. Несколько раз, обжигая на морозе пальцы, я рисовал собор. По вечерам, когда густо-синяя тень кралась по сугробам, приходил увидеть звенигородский храм изнутри, такой уютный, красиво загадочный
До той зимы я всерьез не соприкасался с искусством Древней Руси. Отечественная культура начиналась в моем сознании главным образом от Пушкина, а за ним, за ломоносовскими одами, царили несвязные картины, составленные из обрывочных трудов монастырских книжников, былинных песен гусляров. Виделся мрак татарщины, затем тяжкие времена Грозного, деловитость немецкой слободы допетровской Москвы, ученые опыты мужиков-самородков, и как-то особняком, царственно стояло «Слово о полку Игореве». Вот чем являлось тогда не для меня одного, нет, тысячелетнее древо русской культуры. Разумеется, были частности, отдельные разорванные думы о старине, но искусство России значения самого высокого начиналось для меня все-таки с музы Пушкина.