Я извиняюсь за эту шутку. Старик мне, откровенно говоря, очень нравится. Кроме того, ведь не написано же у него на лбу, кто он такой.
Ничего, сказала хозяйка. Бывает. Это легко случается, если человек приходит в дом, где он никого не знает.
Разве он никого не знает? удивился я.
Кто?
Ваш папаша.
Я говорю не о папаше. Извините, я пойду распорядиться по хозяйству.
«Сдержанный аристократ» поклонился и сейчас же уступил место «душе нараспашку».
Господи! Такие прелестные ручки, созданные для ласк, должны хлопотать по хозяйству Знаете что? Скажу вам откровенно: я познакомился с вами всего несколько минут, но чувствую себя, как будто знаком десять лет. Ей-богу! Так что вы со мной не стесняйтесь. Хотите, я пойду, помогу вам по хозяйству.
Что вы! Мне ведь придется заглянуть на кухню
Заглянем вместе! Эхма! Ей-богу, нужно быть проще. Вы мною располагайте Я могу все: ветчину нарезать, бутылки откупорить
Да нет, зачем же. Тем более что на кухню нужно проходить мимо детской, а дети спят
Как! У вас есть дети, и вы, плутовка этакая, молчите? Да ведь я обожаю детей. Они сразу подружатся с большим дядей. Я им сделаю разные кораблики, бумажные треуголки Хе-хе! Я сейчас пойду к ним повозиться.
Извините, но это неудобно. Они уже заснули. Вообще, я думаю, что управлюсь сама
Она быстро повернулась и ушла. «Рубаха-парень» сжался и, превратившись в «меланхолика», обратился к группе дам, сидевших в углу около пальмы.
Я подошел к ним, опустился на стул и, свеся голову, вздохнул.
Я вам не помешаю?
Дамы умолкли и взглянули на меня.
Я подпер подбородок рукой и задумался.
Все молчали.
Я провел рукой по волосам, будто отгоняя мучительные мысли, и прошептал:
Как тяжело!
Что тяжело? спросила участливо одна из дам.
Это все Этот блеск и шум К чему он? В жизни человека на каждом шагу самообман!
Две дамы встали и сказали третьей:
Пойдем, mesdаmes. Вы не видели новую картину в кабинете? Пойдем посмотрим.
Я остался с четвертой дамой. Чутье мое подсказывало, что я наделал ряд ложных шагов и поэтому являлась настоятельная необходимость загладить все это
Выручить должен был «рубаха-парень», но с примесью старческих покровительственных ноток, свойственных пожилому бонвивану, общему любимцу.
Прыгаете все? спросил я равнодушно.
Как прыгаю?
Еще не замужем?
Нет, я девушка.
А-а Сердечко-то, наверно, ток-ток делает
Я засмеялся добрым старческим смешком.
Женишка вам найти надо. Хе-хе. Буду приходить детишек нянчить. Да вы не краснейте мне ведь можно извинить
Я замуж не хочу.
Ах вы, моя козочка! Она не хочет замуж!.. Видели вы такое? Небось, когда этакий, какой-нибудь черноусый паренек прижмет к себе покрепче да поцелует
Послушайте! Я не привыкла, чтобы мне так говорили
Хе-хе! Глазеночки, как мышонки, бегают. Ну да молчу, молчу. Я ведь, мои ангелок, приличия знаю и ничего такого не скажу и не сделаю. Пошутить могу, но уж, например, рыбу с ножа есть не буду!
Читатель, вероятно, заметил, что я уже несколько раз упоминал об этом неумолимом условии, предъявляемом хорошим тоном человеку из общества. Дело в том, что из всего сложного кодекса светских условностей я знал только одну эту условность и, признаться, берег ее до ужина про запас, чтобы за ужином одним этим приемом исправить все предыдущие ложные и неправильные шаги.
Увидев меня, распоряжающимся рыбой только при помощи вилки, всякий сразу бы понял, что все предыдущие слова и действия были только чудачеством пресыщенного
аристократа.
Поэтому я очень обрадовался, когда хозяин вышел из карточной комнаты и пригласил всех к столу.
III
Я ловил на себе их презрительные, сердитые взгляды и думал: «Ничего, миленькие. Светское воспитание не в том, что я заговорил насчет женихов или там хотел помочь хозяйке по хозяйству! А вот нож для рыбы, хе-хе Посмотрим, многие ли из вас будут обходиться без помощи ножа
Скажу прямо и откровенно: это был мой единственный ресурс, единственная надежда исправить первое неудачное впечатление, которое я иногда произвожу на людей.
От закуски я отказался и, напустив на себя манеру 3 (сдержанный аристократизм), стал ожидать рыбы.
После закуски подали какую-то зелень и жареных птиц.
Мой сосед, отставной полковник, спросил меня:
А вы почему же не кушаете?
Спасибо, не хочется. Вообще, знаете, эта бурная светская жизнь утомляет
Да-а, сказал полковник.
И потом, мы, светские люди, прямо-таки окружены условностями. Того нельзя, этого нельзя. Вы знаете, до чего дошла светская изощренность?..
До чего?
Немногие это знают, но это верно: вы можете представить, что рыбу теперь едят только одной вилкой
Да это уже всем известно! возразил полковник.
Я тонко улыбнулся.
Не всем-с. Вот посмотрим-с, когда подадут рыбу.
Да ее сегодня, вероятно, не будет, возразил полковник. Смотрите, уже подают пломбир.
Я побледнел.
Как? Значит, рыбы не будет?
Не знаю, пожал плечами полковник. Разве что вам ее подадут после пломбира.
Сердце мое упало.
«Господи, подумал я, стоит ли знать все тонкости и ухищрения светской жизни, если их нельзя применить. К чему моя воспитанность, мой лоск? Все пошло прахом!»
Расстроенный, я отказался от пломбира, извинился перед хозяевами («аристократ» и отчасти «меланхолик») и, не досидев до конца ужина, ушел.