Вы из офицеров военного времени?
Да.
Я постарше вас, из кадровых офицеров, закончил службу в старой армии подполковником.
И посмотрев на присутствующего комиссара академии Муклевича, Геккер спросил:
У вас будут какие-нибудь вопросы к товарищу Черепанову?
Нет, ответил Муклевич. Я знаю товарища Черепанова с осени 1918 г. Во время подготовки наступления на Псков он был начальником штаба бригады. И в академии он показал себя дисциплинированным и способным командиром. Как я вам уже говорил, я за кандидатуру товарища Черепанова.
Меня отпустили, сказав, чтобы на следующий день я в 10 часов утра зашел к Анатолию Ильичу.
На другой день утром в номере у Геккера собрались мои однокурсники: Яков Герман, Павел Смоленцев, а также уже сдавшие экзамены за основной курс, но оставленные в академии для окончания Восточного факультета Николай Терешатов и Владимир Поляк.
Геккер повел нас в штаб РККА на «смотрины», и участь моя была решена. Узнав о просьбе Сунь Ят-сена к Советскому правительству, мы все пятеро согласились добровольцами поехать в далекий край.
...В Москве, на Воздвиженке (ныне улица Калинина), мы, пять молодых людей в военной форме, зашли в универсальный магазин. Поднялись в отделение готового платья и остановились в нерешительности перед прилавком.
Николай Терешатов, старший из нас по возрасту, высокий, ширококостый, с веселым круглым лицом, посмотрел на костюмы и сказал:
Вот задача! Никогда не думал, что мне придется надевать этот проклятый «лапсердак». Понятия не имею, как к нему приступить... Может, ты, Саша, поможешь? обратился он ко мне.
Нашел консультанта! Я, Николай, не только костюма, пиджака в жизни не нашивал. Поможет нам Яша он до военной службы был конторщиком. Наверняка носил этот загадочный наряд.
Носил, хотя и недолго, ответил высокий, сухощавый, аккуратно причесанный эстонец Герман.
Он уставился в потолок, как будто там был написан совет, и после небольшой паузы сказал:
Прежде всего нужно решить какого цвета...
Конечно, серого, за границей все ходят в сером, самоуверенно перебил Яшу невысокий, с тщательно зачесанной лысиной Володя Поляк.
После некоторого раздумья Николай, Яша и я купили одинаковые серые в елочку костюмы, Володя серый в мелкую клеточку, а Павел Смоленцев не поддался нашему «серому» увлечению и приобрел темно-синий костюм.
Условясь о встрече вечером в ресторане, уже в штатском, мы разошлись по своим делам.
Мы с Яшей пошли в общежитие и начали переодеваться.
Впредь нам придется носить галстуки, говорил Яша.
Как повязывается галстук, я представления не имел, и у меня ничего не получалось. Я походил на дальнозоркого человека, пытающегося без очков вдеть нитку в иголку. Наконец Яше надоело поучать меня, и он завязал на мне галстук. Терпеливо проделывал он это и в последующие две недели, пока я не освоил это сложное искусство.
Нам по-мальчишески захотелось похвастать новым нарядом. Вышли на Тверскую (теперь улица Горького) и растерялись. До переодевания в новое добротное платье мы как-то не обращали внимания на то, что народ наш, перенесший первую мировую войну, иностранную интервенцию
и гражданскую войну, порядком обносился. Вот мы, такие же советские люди, вдруг появились разодетые, как лондонские денди. Было неловко, и мы постарались поскорее вернуться домой.
Через неделю мы были в Забайкалье...
Скоро будем проезжать границу, предупредил ехавший с нами Анатолий Ильич Геккер.
Мы не отрывались от окна, но на однообразной местности не было никаких признаков границы. Поезд незаметно подошел к станции Маньчжурия. Наш вагон был сразу же оцеплен китайскими солдатами, с любопытством разглядывавшими нас. Только тут мы почувствовали, что за нами захлопнулась дверь родного дома.
В Чанчуне мы собирались сделать пересадку. Геккер решил в город не ехать.
Лучше переждать на вокзале, сказал он. Меньше привлечем внимания.
Но получилось наоборот. Среди местных белоэмигрантов пронесся слух о нашем прибытии, и вскоре они заполнили небольшой вокзал. Полиция куда-то исчезла. Кто знает, может быть, ее-то агенты и «шепнули» эмигрантам о нашем приезде, чтобы спровоцировать инцидент.
Мы с напряжением, но без страха всматривались в лица этих людей. Не так давно кончилась гражданская война, и мы по-прежнему испытывали острую ненависть к белогвардейским отщепенцам.
Эмигранты по три-четыре человека непрерывно проходили мимо. Они злобно рассматривали нас, как какую-то невидаль, дамы строили гримасы. Но выкриков или явно выраженных угроз не последовало. Затем появился пьяный редактор местной белогвардейской газеты щупленький, растрепанный человечек. Изогнувшись, он скользнул к нам, поднял руку, как бы защищаясь от возможного удара, и истерически выкрикнул:
Большевики!
И тут же испуганно юркнул в толпу.
Когда был подан поезд, появилась полиция. Напряженная обстановка разрядилась. Но эта встреча не прошла бесследно: мы стали более настороженными.
В поезде мне не повезло: все наши разместились друг с другом, а на мою долю выпало место рядом с каким-то полным, хорошо одетым человеком.
Николай Терешатов незамедлительно сделал «прогноз» о моем соседе: