Никита Павловски Записки Коменданта
Однако всё это не помешало мне сделать предложение Карле, и она его приняла! В военное время нужно действовать быстро, поэтому я не стал медлить. Она согласилась, и мы женимся после войны, а до тех пор она будет жить со мной, в «Ламаш Серце».
касательно него всё было и так сказано. Он думал, что я не прочитаю о нём? Ох уж эти низшие люди.
Будку-туалет снесли. Решил, что лучше устроить отхожее место немного не там. И всё это дело было перенесено правее.
Вечером приезжали из командования СС. Хвалили меня, лагерь хорошо выполняет свою работу, Гиммлер не ошибся, решив поставить управлять им меня. Надеялись, что я и дальше не подведу нацистского руководства. Мы выпили чая, сыграли в карты. Они там, сверху, отличные игроки! Очень сложная для меня партия, но тем только интереснее. Перед отъездом мне сообщили, чтобы я готовился к крупной поставке новых заключённых в следующем месяце. А за этот месяц я могу расширить лагерь. На это мне выделены дополнительные средства. А через месяц правительство рассчитывает, что я принесу ему дополнительные средства в виде патронов и разной продукции. Надеюсь не разочаровать! Хайль Гитлер!
Уже несколько дней замечаю, что за домом следят какие-то люди. Вижу по ночам их силуэты в темноте, но как только выхожу на улицу они исчезают.
Вместе с заключёнными мне прислали собаку. Добермана. Зовут Вольф. Очень активен и своенравен, команды выполняет нехотя, но ему всего год, так что я не переживаю на этот счёт. Немецкая собака не может быть плохой собакой. Она служит на благо немцев. И я тоже. Зиг хайль!
селению. Проклятые ляхи! Но сегодня это меня не заботило. Случилось нечто худшее. Когда я вошёл в дом, Карла стояла на кухне и смотрела на меня. У неё в руках был ствол. Убедившись, что вошёл я, она облегчённо вздохнула. И снова проклятые ляхи! Я же знал, что видел кого-то ночью. Они пришли, когда меня не было. Искали что-то возле нашего туалета. Один убежал, а второго Карла застрелила. О боже, лишь бы у неё не было выкидыша из-за стресса! Убереги, боже милостивый!
Теперь он поделён на четыре зоны. В каждой по бараку. Они не обставлены мебелью, по сути своей это просто огромные комнаты. Только в первой зоне стоят ряды кроватей, которые были там изначально. Во второй и третьей лежит солома. В четвёртой ничего нет. Я иногда захожу в барак четвёртой зоны перед тем, как ехать домой. Там спят евреи, совершившие какие-то ужасные преступления. Они лежат вплотную друг к другу, места совсем нет. Там безумно холодно. Сейчас вообще случилось резкое похолодание, а в бараке не сильно теплее, чем на улице. Мне так грустно, когда я смотрю на этих людей. Нелюдей. Или всё-таки людей? Как же я слаб.
Я повесил в том бараке термометр, пока никто не видел. Рассчитывал, что этот доктор увидит, какая там температура и скажет, что помещение нужно утеплить, чтобы евреи подходили для его экспериментов. Он увидел, но это лишь развеселило его. Он начал проделывать различные опыты с «замораживанием» евреев. Заставлял их часами лежать в ледяной воде, пытался «заледенить». То есть в прямом смысле засунуть в лёд. Он обливал их часами водой, стоя на минусовой температуре. Засовывал в специальные контейнеры с водой. Все умирали. Мучительно умирали.
Помимо спальных бараков, есть ещё и санитарные. Там заключённые могут справить нужду. Выгребные ямы специально сделаны маленькими, чтобы им приходилось чаще очищать их. Приспособлений для этого не дают. Максимум можно найти где-нибудь ведёрко. Очень часто заключённые умирают от инфекций.
Также построены душевые. От слова «душить». Иногда заключённые моются в них. А иногда задыхаются от газа, поданного через вентиляцию.
И в каждой зоне стоит огромный крематорий. Там сжигают мёртвых. А иногда и живых.
Весь лагерь окружён высоким забором с колючей проволокой. Она под напряжением. По всему периметру стоят башни с часовыми. Они тоже под напряжением и когда видят малейшее движение в сторону забора сразу же стреляют в «нарушителя».
Патроны больше почти не делают. Заключённые сами строили для себя лагерь, а теперь, когда он построен, и этого не делают. Они занимаются чем-то бессмысленным. Таскают туда-сюда тяжёлые камни, наковальни. Копают глубокие ямы руками.
Месяц назад один еврей пытался поднять пятидесятикилограммовую наковальню. У него не получилось, она весила, кажется, больше
чем он сам. Конечно, так питаться, как питаются они вряд ли будешь весить больше сорока килограмм. Он попытался ещё раз, но снова потерпел неудачу. Я увидел, как он оглядывается, боясь, что кто-то из немцев заметит это. Но кто-то из немцев заметил и подошёл сзади. Этот кто-то замахнулся огромным кожаным кнутом и больно ударил его по спине. Еврей еле сдержал стоны и снова попытался поднять непосильную ношу. У него снова не получилось, по спине снова ударил кнут. Так повторялось несколько раз, пока на пятый или шестой он не приподнял наковальню. По спине всё равно прилетел хлёсткий удар и тяжесть была брошена. Она всем своим весом упала ему прямо на ногу, он заорал, не в силах сдержать крик. Но его мучения лишь усилились ещё одним ударом кнута. Потом ещё одним, и ещё, и ещё. Они не прекращались. Он поднялся, претерпевая ужасающие боли, схватился обоими руками за наковальню, наконец поднял её, прижал к груди. Удары не прекращались, а становились только сильнее. Вся земля уже была в крови, как и бедная еврейская спина. Тощая. Все кости были видны сквозь мокрую, пропитанную кровью рубаху. Он сделал шаг. Второй. Наковальня поднималась всё выше, а спина прогибалась всё больше назад. Кажется, он говорил про себя: «только бы не уронить!». Спина окончательно прогнулась, послышался громкий хруст, резкий визг, пронзающий крик, и снова хруст. На его лице застыло выражение страха и ужаса. Боли. Наковальня упала на грудь и проломила её. Он был мёртв. Этот кто-то продолжал хлестать его. Этим кем-то был я.