Там лекарства, пояснила незнакомка, перехватив его взгляд, марлевые бинты, корпия, мазь для компрессов, нюхательная соль, бутылка рома и склянка с лауданумом, это спиртовая настойка опия. Отец советует её для облегчения боли.
Ваш отец врач?
Аптекарь. Он научил меня делать перевязки и ухаживать за ранеными. Я даже пулю смогу вынуть, если не слишком глубоко засела. Сам-то отец дома он боится стрельбы и не хочет показываться на улице. Он и меня уговаривал никуда не ходить, но я уже не ребёнок, и сама решаю, как мне поступать!
И улыбнулась так ослепительно, что прапорщик забыл и о пушечном громе, то и дело накатывающемся издалека, и о вооружённых людях вокруг, и даже о непонятном происшествии в лавке букиниста. Хотелось, чтобы прекрасная, незнакомка и дальше шла рядом и говорила, неважно о чём
Так вы знаете польский язык? спросил он невпопад.
Нет, мсье, откуда? Это всё один мой близкий друг, девушка чуть заметно вздохнула, Он был в Польше, сражался с ужасными казаками русского царя. Оттуда и привёз песню, только пел её по-вашему.
Она так и сказала: «terribles cosaques du tsar russe». Коля вспомнил, как студенты-поляки рассказывали о подавлении Январского восстания, о жестокостях, творимых на польской земле отцами и дедами этих казаков. И как пели «Варшавянку» а он, восторженный юнец, пытался подпевать, пытаясь угадывать слова на чужом языке.
Похоже, собеседница уже записала его в гоноровые обитатели Речи Посполитой! И как теперь признаться, что он никакой не поляк, а совсем наоборот соотечественник тех самых «terribles cosaques», душителей польских вольностей?
«Но позвольте, последнее польское восстание было лет пятьдесят лет назад! Сколько же лет её близкому другу?»
Желая избавиться от чувства неловкости, он попытался сменить тему:
А ваш друг он тоже здесь?
Девушка опустила глаза, плечи её как-то сразу поникли.
Нет, мсье, он погиб. Пьер был бланкистом, дружил с Курбе, Эдом и Валлесом , заседал в ратуше. Когда в апреле начались стычки, он возглавил вооружённый отряд, попал вместе с Эдом в плен, и версальцы их расстреляли.
«Бланкисты? Версальцы?»
Повисло неловкое молчание. Они шли рядом, не замечая гомона толпы, затянувшей новую песню о цветении вишен, о песнях соловьёв и дроздов-пересмешников, о ветреных красавицах, которые дарят своим поклонникам муки любви.
Простите, мадемуазель, не будете ли вы столь любезны словом, какое сегодня число? выпалил Коля, и сам испугался того, как неуместно и глупо прозвучал его вопрос. Спутница, видимо, подумала о том же. Она подняла на прапорщика глаза (бездонные, ярко-зелёные, чьё сияние способно свалить с ног!), полные недоумения.
Он притворно закашлялся, но, увы, отступать было поздно.
Понимаю, это звучит странно, даже нелепо, но я
Незнакомка лукаво улыбнулась:
Видать, мсье крепко контузило! А вы не забыли заодно, где находитесь в Париже, или, в вашей Варшаве, да? Не надо насмехаться над бедной девушкой, это очень-очень дурно!
Версия с контузией показалась спасительной, и прапорщик забормотал что-то о рухнувшей крыше. Но насмешница и сама смилостивилась:
Всё-всё, мсье, довольно! А то скажут, что Николь досаждает расспросами пострадавшему герою ведь вы герой? А я девушка воспитанная, вам всякий скажет
«Так её имя Николь?»
Раз уж у вас отбило память так и быть! Сегодня двадцать седьмое мая семьдесят первого года, и постарайтесь больше не забывать
Если раньше у Коли не было никакой контузии, то сейчас у него на самом деле потемнело в глазах. Он поверил Николь сразу и безоговорочно, поскольку это разом объясняло странности, приключившиеся за последние полчаса.
Париж. Двадцать седьмое мая. Тысяча восемьсот семьдесят первого года. Предпоследний из семидесяти двух дней
Словно в ответ в голове колонны, где развевалось над штыками красное знамя, раздался клич, и его сразу подхватила толпа. И этот клич заглушил остальные звуки гомон, стук сотен башмаков о булыжники мостовой, близкую канонаду:
«Да здравствует Коммуна!»
двадцать седьмое мая этого самого года. Парижская Коммуна, считай, пала, сопротивление продолжается только в отдельных местах здесь, в квартале Бельвиль, возле кладбища Пер-Лашез, да держится ещё форт Венсен. А сам Коля, между прочим, сейчас в рядах тех, кого ждёт неминуемое поражение и нет ни времени, ни возможности изготовить хотя бы завалящее ружьё-пулемёт «Мадсен», не говоря уж о «Максиме»! Да и помогут ли сейчас пулемёты?
Получается, главное сейчас уцелеть. «Механическое яйцо» в кармане аккуратно завёрнуто в тряпицу, а сумеет он заставить его работать или нет выяснится потом. А пока, надо улучить момент, юркнуть в подворотню и дворами, крышами уходить из опасного района! Благо, опыт имеется недаром же Коля с приятелями ухитрялся удирать от полицейских облав в пятом году.
Но почему он шагает вместе с толпой, слушает щебетание Николь и пропустил уже две нет, три незапертых подворотни? И ему совсем не хочется бросать людей, которые идут умирать за безнадёжное, но справедливое дело?
ГЛАВА V
еаДля Коли, почти не знавшего Парижа, названия звучали китайской грамотой. Он с трудом улавливал смысл происходящего, понимая лишь, что оплот коммунистов вот-вот падёт и счёт пошёл уже не на дни на часы. Из книг он помнил, что к полудню двадцать седьмого мая защитники сохраняли за собой лишь маленький квадрат, образованный улицами Фобур дю Темпль, Труа Борне, Труа Куронне и бульваром Бельвиль. Держались ещё две-три баррикады в двенадцатом округе, да улица Рампоно.