«всегда непосредственно связан с реальным событием. В этом его отличие от образа художественного, представляющего собой отражение жизни, но зачастую трансформированное, сгущенное и заостренное творческим воображением писателя. В историческом образе вымысел совершенно исключен, фантазия в творчестве историка играет вспомогательную роль Писатель создает типические образы, историк ищет их.»без претензий на чувственную иллюзорность. Он в то же время интеллектуален, но без нарушения границ достоверного. Историк заставляет видеть события, но только так, чтобы читатель не забывал о том расстоянии, которое отделяет его от них. Историк заставляет думать, оперируя лишь реальными, неискаженными фактами. Гротеск на его страницах появляется в том случае, когда он порожден действительностью. Самое большее, что может себе позволить автор, это ирония Исторический образ должен быть по возможности однозначен. Многовариантность истолкования возникает как следствие недостатка источников, несовершенства их обработки, полярных социально-политических концепций[79, 66]
Так, например, поступает со своими историческими персонажами Звягинцев. В его эпопее помимо Ленина выведены образы и многих других деятелей прошлого: Троцкого, Сталина, Дзержинского, Менжинского, Агранова, Рычагова, Врангеля, Берия, Ежова. Некоторые из них появляются в альтернативных реальностях и при этом ведут себя по-разному. Таков Сталин в романах «Одиссей покидает Итаку », «Бои местного значения »
бесцеремонно. Темпонавты Звягинцева полагают, что лишь они владеют истиной в последней инстанции и, будучи в принципе людьми субъективно честными и порядочными, тем самым обеспечивают себе право решать, какой исторический путь должна проделать Россия. Нужно все устроить, уберечь родину от грядущих потрясений, а затем удалиться от дел. Таким образом, Звягинцев поддерживает идею прогрессорства, распространенную в российской фантастике последних десятилетий XX в.
При воспроизведении coleur locale Звягинцев использует традиционные приемы, выработанные еще Вальтер Скоттом. Это, прежде всего, пространные исторические справки, характеризующие социально-политическое и экономическое состояние описываемой эпохи и представляющие собой частично переработанные материалы, почерпнутые из источников. Круг последних ограничивается многотомными «Историей гражданской войны » и «Историей Великой Отечественной войны », несколькими исследованиями, опубликованными в годы перестройки (например, работой Некрича «22 июня 1941 года »), а также художественно-публицистическими сочинениями К. Симонова.
Книги Симонова стали для Звягинцева неоценимым источником, откуда писатель взял множество мелких деталей, касающихся быта и психологии советских людей конца 30-х начала 40-х годов XX в. Именно деталь становится тем основополагающим стержнем, на котором основывает фантаст реконструкцию ушедших эпох. То он акцентирует внимание на особенностях фенотипа (внешних данных) населения. То на обстановке типичной советской квартиры:
«С длинным и широким, как пульмановский вагон, коридором, огромными проходными комнатами, двадцатиметровой кухней и мебелью, которую тогдашний человек со вкусом и деньгами мог за бесценок приобрести в так называемых магазинах случайных вещей. Эвфемизм для обозначения имущества, изъятого у врагов народа. Павловская гостиная, кабинет в стиле одного из Луев, по выражению Маяковского, много резного дуба и палисандра, кресла и диван, обтянутые мягким сафьяном, башенные часы и готический буфет в столовой.»[89, 456]
«В то время, хоть и считался каждый второй потенциальным врагом народа, до мысли разоружить комсостав армии никто не успел додуматься, и вообще пистолеты имели почти все, и военные, и партийные, и даже хозяйственные работники. Редактор с легкостью, немыслимой в последующие времена, предложил на выбор маленький маузер или коровин. Алексей выбрал коровина, который был полегче, передернул затвор и сунул пистолет в карман. Хоть и принято думать, что до войны порядка было больше, но профессиональная преступность процветала вполне официально, и встреча с грабителями в два часа ночи не исключалась. Зато и стрелять в них каждый, располагающий оружием, имел полное право. Без каких-либо последствий.»А. Валентинов, М. и С. Дяченко и Г. Л. ОлдиРубеж[89, 460461]
изобразить альтернативную Украину XVIII в., широко используют литературные реминисценции и фольклор. В результате у них получился удивительный и странный мир.
«Писатели, справедливо замечает Михаил Назаренко , обошлись с родиной совершенно по-гоголевски: пересоздали ее. Если не прибегать к каббалистической терминологии и не рассуждать о сходстве и различиях между смежными Сосудами (так называются в Рубеже параллельные миры. Е. П., И. Ч. ), можно сказать только одно: авторы играют в гоголевский миф, а в нем эпохи совмещаются не менее причудливо. Герои Ночи перед Рождеством (екатерининские времена), Майской ночи (много лет спустя), Старосветских помещиков (совсем недавнее прошлое), да и Страшной ночи , и Вия все они современники, все собрались вокруг вечной Диканьки и столь же вечного Миргорода. Так же и в Рубеже : Сковорода, Екатерина, Вакула, Рудый Панько, Котляревский и Гоголь сосуществуют, нимало не удивляясь такому соседству. Как-никак они живут не в истории, а в мифе.»[133, 413414]