Узнал? В её голосе теплилась надежда. Доктор он сказал может, ты слышишь. Понимаешь где-то там, внутри
Она говорила сбивчиво, слова цеплялись друг за друга. Смотрела так, будто пыталась взглядом пробиться внутрь Мишиной головы.
Дедушка Чжун помнишь его?
«Как же не помнить многолетнего неформального главу корейской общины Уссурийска»
Он велел передать Твой дед обо всем знает. Приедет скоро. Он ты же помнишь, какой он человек, Миша. Особенный. Если кто и сможет помочь то он.
Особенный человек? Дед-кореец? Я почувствовал, как из глубин чужой памяти поднимается образ сухой, жилистый старик с длинной седой бородой и узкими мудрыми глазами. Но возникшее воспоминание тут же смешалось с моими собственными мыслями. Чем может помочь какой-то старик при переломе основания черепа? Что за бредни про особенные способности? Типичное советское суеверие под маской «восточной мудрости».
Снова скрипнула дверь. Медсестра. Лицо сама профессиональная усталость.
Женщина, часы посещений давно истекли, голос ровный, безразличный. Таким тоном сообщают о неизбежном.
Ещё секундочку, попросила Вера и снова повернулась ко мне. Ты только держись! Дед приедет, он обязательно что-нибудь придумает.
Она вдруг наклонилась и поцеловала меня в лоб, её слёзы упали на моё лицо. Искренние, наверное. В отличие от многого, что мне приходилось видеть в своей жизни.
Дверь закрылась, и я снова остался один. Тишина.
Та самая, в которой особенно ясно слышишь, как зудит внутри черепа рой бестолковых мыслей. Кто я теперь? Зачем я здесь? Ответов не было.
В глубине моего теперь уже нашего с Михаилом сознания мелькнуло ещё одно воспоминание. Жёсткие пальцы, разминающие плечо после травмы. Боль, уходящая под этими твёрдыми, знающими руками. И скрипучий голос, говорящий на странной смеси русского и корейского, который я тем не менее понимаю.
Тело дом. Дух хозяин. Дух укрепишь и дом устоит. Запомни, Михаил.
«Ага, устоял до 'отборочных», ядовито подумал я, Марк Северин, глядя на мир из неподвижной тюрьмы чужого тела. Может слаб ты духом, а Миша?
И тут же, словно в ответ на мою иронию, память подсунула новую картинку. Уссурийская тайга густая,
пахнущая прелью и смолой. Деревянный дом, скорее заимка. Пасека у опушки. И старик, окутанный дымом и густым басовитым гулом пчел.
Голос мальчишки, звонкий, как натянутая струна:
Дедушка, а мама говорит ты того ну, как будто не в себе.
Старик не спеша подходит к нему. Лицо в морщинах, как печеное яблоко. Глаза смотрят спокойно, без обиды.
Это как же «не в себе»? уточняет он, и в уголках глаз собираются смешинки.
Ну говорит, вроде умный ты, а делаешь глупости.
Дед усмехается в седую бороду, присаживается на лавку, хлопает рядом. Мишка плюхается, болтая ногами в стоптанных сандалиях.
Мать твоя она вроде умная женщина, говорит дед медленно, словно пробуя слова на вкус. Но сколько же глупых вещей она сделала А главное, она до сих пор верит в то, что видят глаза. В дома из бетона, в газеты, в радио, в деньги. В город Ленинград. А я я верю в то, что вижу сердцем. В силу, которая не в кулаке, а в дыхании. В тишину, которая громче любого крика.
В какую силу? Мишка смотрит во все глаза.
В ту, что деревья корнями держит и пчелу в улей возвращает, дед похлопывает его по коленке. Подрастёшь научу не только глазами смотреть. Увидишь.
«Прямо джедай из 'Звездных войн», хмыкнул я мысленно. «Восточные практики Цигун, наверное, или что-то в этом роде. Модно было у нас в нулевые. Только тут, похоже, всё по-настоящему».
Еще кадр. Память переносит меня на два года вперёд. Тот же дом, но уже осень. Листья деревьев пылают красным и золотым. Дед с Мишкой бредут по тропе. В руках у старика не просто палка, а искусно вырезанный посох. На плече у него висит потёртая кожаная сумка.
Лес он живой, говорит дед, касаясь ладонью ствола старого кедра. Он все слышит, все помнит. И силу дает тому, кто с уважением просит.
А пчёлы? Тоже силу дают?
Дед чуть улыбается одними глазами.
Пчела зла на злого человека. А доброму мёд и здоровье. Она чувствует нутро твое. Не обманешь. Как и жизнь не обманешь. Думаешь, это ты гриб нашел? Он ловко срезает подберезовик у самых корней. Нет. Это лес тебе его показал. Бери с благодарностью.
«Философия А мне бы сейчас просто пальцем пошевелить».
И снова смена декораций. Тесная комната в коммуналке. Мать резкая, нервная швыряет вещи в фанерный чемодан. Мишка, уже подросток, лет тринадцати.
Опять к деду? На всё лето?
А куда мне тебя? Мать не смотрит, руки мелькают. Работа суточная, дома никого. У соседей своих дел по горло.
Я уже не маленький! Сам управлюсь!
Знаю я, как ты управляешься, потому и отправляю! Она выпрямляется, смотрит жёстко. Самый возраст глупостей наделать. С дедом побудешь. Он тебя хоть жизни научит. Мужиком сделает, а не Она осекается, но слово «лоботрясом» повисает в воздухе.
Чувство острое, как укол. Обида, что не верят. И тут же подспудная радость побега. От тесноты, от материнской тревоги, от нудных городских правил туда, к деду, в тайгу, где можно дышать полной грудью и слушать не нотации, а тишину и дедовы рассказы.