Улицы и окрестности пустынны. Тихо как в могиле. Ни шороха, ни малейших признаков жизни. Хотя и начались весенние школьные каникулы, но погода и позднее время давно прогнали всех детей с улиц и дворов. Даже взрослые уже спят и видят сны. Лишь какая-нибудь старушка или мало симпатичный чудак-пенсионер, проработавший всю жизнь лагерным "дубаком", ненавидящий весь мир и страдающий от бессонницы, еще может сидеть у окна и кропотливо записывать в тетрадь увиденное, чтобы потом настрочить свой объемистый отчет куратору в КГБ.
Изложив там все бескрайние и загадочные тайны про своих соседей по дому. По "доброте душевной" отравляя другим людям жизнь. Обычно под лозунгом «Мы никогда не спим» глубоко прорабатывались все аспекты: благонадежность по комсомольско-партийной линии; частота приводов в органы внутренних дел; моральная и психическая устойчивость; отношения с коллегами, соседями, в семье. И прочее. Идиотов везде хватает.
Но скудна сегодня ночью будет добыча этих носителей зла. Даже по смутной дороге проедет одна или две машины в час и вся радость. Такое дело настраивает на грустный лад и вызывает дрему...
Тухляк, скукота. Но, чу! Неспящие пустозвоны и бездельники, добровольные помощники советских карательных органов встрепенулись. По дороге неясной тенью проследовал велосипедист. Мелькнул и пропал.
Бывший прапорщик Внутренних Войск Савва Кокорышкин, белоглазый пожилой человек с бараньей прической, невыразительным лицом и пронзительным взглядом, поохранявший лагеря на Северах, полностью озверевший от тоски лагерной жизни, а теперь ушедший на заслуженный отдых, только и сумел с чувством глубокого удовлетворения записать в замусоленной ученической тетрадке:
"11-55. Велосипедист проехал по дороге с запада на восток. Рост средний, фигура средняя. Велосипед стандартный, без особых примет. По виду рыбак. Одет в темный, сильно потасканный ватник и шлем танкиста. К багажнику прикреплен рюкзак, высокие резиновые сапоги и пара удочек."
А ведь ныне выживший из ума и испепеляемый огнем беспокойства Кокорышкин когда-то славился своим орлиным взором (о чем говорило гордое прозвище "Орлиный глаз") и меткой въедливостью к деталям. К тому же место для наблюдения у него было козырное. Окно на втором этаже. Будь это театр, билет на такое место стоил бы огромные деньги. Первый ряд, середина Отличное место, чтобы хоть как-то расширить кругозор. И если Кокорышкин не сумел выжать из этого эпизода более пары строк, то другим стукачам более мелкого масштаба и вовсе писать было нечего. А был ли мальчик? Тьфу! Велосипедист?
Тщетны будут эти вопросы. Безнадежно. Мелькнул вдали силуэт среди мрака, на пятачке освещаемом холодным светом, и нет его. Сгинул. И кто ничего не записал, тому скоро стало казаться, что ему померещилось. Только и остается в таком случае сказать сакраментальное: "Допился!" Стукач - всем работам работа, но свихнуться можно на ней в два счета.
Между тем велосипедист действительно был. И к известности он явно не стремился, чтобы не подставлять свою голову под карающий меч советского правосудия. Если присмотреться к нему поближе, то можно было сделать интересные наблюдения. Костюм на человеке был действительно живописный: черный тряпочный шлем танкиста, демократическая темная фуфайка, довольно грязная и темные штаны из "чертовой кожи" составляли единый ансамбль. Простого как три копейки представителя пролетариата на грани люмпен-категории. На ногах велосипедиста, чтобы не мешать крутить педали, были грубые осенние туфли. Рыбацкие сапоги следовали с багажом.
Но лицо было совсем молодое. Можно сказать
- юное. Не больше 17 лет. Хотя повадки и манера держаться скорее бы подошли человеку намного старше. Забегая вперед можно сказать, что формально этому парню было всего 15 лет и он заканчивал 8 класс. И хотя мешковатая одежда надежно скрывала его фигуру, но вблизи он производил впечатление маленького танка. Мощный, атлетический. 180 роста, 83 кг веса, состоящий из сплошных мускулов и сухожилий. Но, как уже упоминалось, все это великолепие сейчас скрывала грубая рабочая одежда.
Минут пятнадцать проследовав по дороге, наш фигурант завернул на север, скользнув в проулок. Сразу за дворами многоэтажек начинались кварталы частного сектора. "Родимые пятна старого общества". Так называемая Гнилая балка. Царство заборов, халуп и индивидуальных бараков. Маленькие, покосившиеся домишки, бесконечные заборы, прямоугольники приусадебных участков, крохотные огородики феодального поселка. Размеренный, почти деревенский уклад жизни. Места, куда никогда не ступала нога интеллигентного человека. Здесь уличного освещения совсем не было. Как и нормального асфальта. Грязь, рытвины, колдобины...
Кое-где высыпанная на дорогу обширными пятнами и хрустевшая под колесами велосипеда"жужелка", так здесь называли печную золу, абсолютно не помогала в эпической борьбе с вселенской грязью. Улицы здесь были непроезжими большую часть года.
Зато собачки, верные друзья человека, встречали каждого прохожего яростным лаем. Сейчас, ночной порой, псы буквально рвали свои цепи, захлебывались до рвоты, грозя переполошить весь муравейник. Оно, конечно, хорошо, когда собака друг. Но вот когда друг собака, тогда не очень...