Поленька просит прощения! чуть дыша, произносит Неуважай-Корыто.
Бум! Пафнутьевна не прощает! Звуки сливаются; дишканты, басы, средний регистр все смешалось. Руки Василия Иваныча аккордами забегали по клавишам бац! кто-то всем телом сел на клавиатуру и извлек
Это примирение! воскликнул Неуважай-Корыто и поднял такой гром ладонями, что можно было подумать, что они у него костяные.
Каково? обратился он к нам, когда в соседней комнате водворилась тишина.
Хорошо, братец! ответил Глумов, только вот чего я не понимаю: почему это «Поленька», а не «Наденька»?
Глумов! ты ничего не смыслишь! ты не понимаешь даже, что у Наденьки совсем другой музыкальный образ, нежели у Поленьки! Наденька мечтательна и сентиментальна, Поленька бойка и игрива. Наденька никогда не ссорится с Пафнутьевной, Поленька на каждом шагу! Наденька f-moll, Поленька C-dur. Неужели, наконец, это не ясно?
Ясно-то ясно, а все-таки
Глумов! ты профан! Василий Иваныч! душенька! Слышите, Глумов утверждает, что это «Наденька», а не «Поленька»!
Цырк!
Вот видишь он рассердился! И он не будет больше играть! Нельзя так, душа моя! Ведь он художник! он очень на эти вещи чувствителен!
Цырк! цырк! цырк! раздавалось за портьерой.
Теперь кончено! теперь он ни за что не станет играть! А кто виноват? Нельзя так, мой друг! Ежели ты ничего не смыслишь в музыке, то это тем меньше дает тебе прав оскорблять человека художника!
Господи, да разве я намеренно? разве я знаю ваши обычаи? Ты бы сказал, что сомнений не допускается! Хочешь, я у него прощения попрошу?
Хорошо, только это еще вопрос! Он художник, а для художника раскаянье еще не все! Не в том дело, что ты просишь забыть о своей опрометчивости, а в том, что тут есть прискорбный факт, которого уничтожить нельзя! Это не какой-нибудь Мендельсон-Бартольди, у которого («Гебриды») нельзя понять, море ли плещет или пьяные матросы покачиваются (однако и у него есть уже представление о «качке»! прибавил он, приложив длинный палец к длинному лбу), это Василий Иваныч понимаешь? Тот Василий Иваныч, у которого всякий звук так типичен, так ясен и реален, что он имеет полное право требовать, чтоб слушатель, без всякого предуведомления, прямо, сказал: да! это она! это «Поленька»! И ежели нашелся слушатель, который этого не сказал, ежели
Постой! я все-таки попробую! может быть, он и простит! Василий Иванович! батюшка! обратился Глумов по направлению к соседней комнате, по глупости ведь я! Ну, какая же это «Наденька», ежели вы говорите, что это «Поленька»! Простите же, голубчик, да сыграйте еще что-нибудь!
Но Василий Иваныч ни одним звуком не ответил на мольбу Глумова. Мы приняли бы это молчание в неблагоприятную сторону, если б Неуважай-Корыто не успокоил нас.
Не цыркает значит, смягчается! шепнул он, самолюбив он у нас страшно! У всех этих художников раны какие-то точно под Севастополем они изувечены! Прикоснись только беда! Просите, просите еще!
Ты-то что ж стоишь! проси! толкнул меня Глумов.
Василий Иваныч! начал я, за что же я-то наказан! Я-то, собственно, ведь ни на минуту даже не усумнился,
что это «Поленька»!
Му-у-у! слабо раздалось по ту сторону портьеры.
Ну, вот! слава богу! отлегло! более знаками, чем словами, объяснил нам Неуважай-Корыто и, обратившись к портьере, громко прибавил: Василий Иваныч! милейший! И в самом деле! сыграйте-ка ну, что бы такое? ну, вот хоть ваш «симфонический tableau de genre»: «Торжество начальника отделения департамента полиции исполнительной по поводу получения чина статского советника» сыграете?
Го-го-го!
Мы опять в том же порядке уселись на диван; но Неуважай-Корыто выпятился несколько вперед и простер перед нами руки.
Начинается! шепнул он.
Tremolo в нижнем регистре, потом tremolo в среднем регистре, наконец tremolo в верхнем регистре. Pianissimo, piano, sforzando, forte, fortissimo, потом diminuendo, piano, pianissimo раз десять одно и то же.
Это он мечтает. Что лучше, спрашивает он себя, чин статского советника или орден святыя Анны второй степени?.. Заметьте эту фразу: святы-ы-ы-ыя Анны-и! Заметьте, как он вдруг обрубил: Анны-и!
Василий Иваныч пальцем ударяет в нескольких местах по клавишам это «переход». Затем следует трель, которая попеременно проделывается во всех регистрах и из-за которой смутно выступает какой-то мотив. Не то «во лузях», не то «по улице мостовой», не то «шли наши ребята»
Он охорашивается перед зеркалом слышите: ззз? Это щетка по голове ходит А вот и песни слышите, русская песня раздается? это он детство вспоминает Он сын попа слышите эту трель в дишканту это ви́ца! Ви́ца свистит!
Минутная пауза («он идет в департамент!»). Несколько раз сряду повторяется звук, образуемый двумя соседними клавишами, ударяемыми одновременно («он пришел в департамент и снимает калоши слышите, шлепают!»), потом рррр («это сторож Михеич харкает!») и вдруг бум! бу-ми-бум! бум-бум!
Директор звонит! в ужасе шепчет Неуважай-Корыто.
Coda; отдаленные звуки альпийского рожка и тирольской песни чок-чок-чок!
Директор целует его!
Sforzando, forte, fortissimo Дишканты звенят, средний регистр подзванивает, басы рокочут Общий торжественный гимн во вся. Раздаются несколько аккордов «Славься!» и утопают в невыразимой трескотне.