Прежде, говорил я, музыка выражала только неясные ощущения печали и радости, да и тут все зависело не столько от содержания звуковых сочетаний, сколько от замедления или ускорения темпа. Теперь же найдены такие звуковые сочетания, в которых можно уложить даже полемику между Сеченовым и Кавелиным. И ты ни разу не ошибешься определить: когда полемизирует Сеченов и когда Кавелин.
То есть тебе скажет Неуважай-Корыто: вот это поет Сеченов, а это Кавелин, и ты должен верить.
Нет, не Неуважай-Корыто, а ты сам поймешь, что Сеченов basso profondo, а Кавелин tenore di grazia.
Да ведь и Катков, братец, basso profondo!
Ну, нет, Катков это симфония особого рода!
Тем бы, может быть, разговор наш и кончился, но Глумов вдруг запел. Сначала он прогремел коронационный марш из Мейерберова «Пророка», а вслед за тем проурчал несколько тактов из Vorspielя к «Каменному гостю». Проделавши это, он как-то злорадно взглянул на меня.
Признаюсь: при всем несовершенстве голосовых средств Глумова, разница была так ощутительна, что мне сделалось неловко. Действительно, думалось мне, есть в этом Vorspielе что-то такое, что скорее говорит о «посещении города Чебоксар холерою», нежели о сказочной Севилье и о той теплой, благоухающей ночи, среди которой так загадочно и случайно подкашивается жизненная мощь Дон-Жуана.
Да ты Неуважай-Корыто знаешь? вдруг спросил меня Глумов.
Немного знаю, а что?
Ладно. Завтра скажу.
Он ушел, не произнеся больше ни слова. Теперь он явился.
Идем! сказал он, злорадно потирая руки.
Куда? зачем?
Говорю: идем!
Через четверть часа мы были в квартире Неуважай-Корыта. Я с любопытством осматривался кругом, ибо здесь, в этих стенах, разработывался тип той новой музыки, которой предстояло изобразить полемику Сеченова с Кавелиным. Лично Неуважай-Корыто не был композитором (он, впрочем, сочинил музыкальную теорему под названием «Похвала равнобедренному треугольнику»), но был подстрекателем и укрывателем. Он осуществлял собой критика-реформатора, которого день и ночь преследовала мысль об упразднении слова и о замене его инструментальною и вокальною музыкой. Мы застали его в халате, пробующим какой-то невиданный инструмент, купленный с аукциона в частном ломбарде (впоследствии это оказалась балалайка, на которой некогда играл Микула Селянинович). Это был длинный человек, с длинным лицом, длинным носом, длинными волосами, прямыми прядями падавшими на длинную шею, длинными руками, длинными пальцами и длинными ногами. Халат у него был длинный, обхваченный кругом длинным поясом с длинными кистями. Это до такой степени было поразительно, что самый кабинет его и все, что в нем было, казалось необыкновенно длинным.
Вот тебе, Никифор Гаврилыч, новый адепт! представил меня Глумов.
Очень рад! очень рад! Мы немного знакомы, но на почве музыки покуда еще не встречались позвольте приветствовать!
Он протянул мне обе свои длинные руки и так сжал мои в своих костлявых пальцах, что мне показалось, словно я попал в передел к самому «Каменому гостю».
И скажу вам, продолжал он, что вы пожаловали очень кстати, потому что Василий Иваныч здесь.
Василий Иваныч? кто же такой этот Василий Иваныч? легкомысленно спросил я.
Неуважай-Корыто сначала удивился и даже откинулся корпусом назад, но потом вспомнил нечто, ударил себе по лбу и снисходительно улыбнулся.
Да! что ж я! воскликнул он, я и забыл, что вы новичок! Вы знаете Мусоргского, Римского-Корсакова, Кюи и думаете, что с вас этого будет! Но мы, батенька, совсем другое дело! Мы так легко не удовлетворяемся! Мы не отдыхаем-с! Мы ищем, и находим-с! И находим Василья Иваныча-с!
Сказавши это, он троекратно вздрогнул от наслаждения и начал длинными ногами шагать по длиному кабинету, ежеминутно длинными руками отбрасывая назад длинные волосы.
Да-с! продолжал он, Василий Иваныч это, доложу вам, своего рода аэролит-с! Бывает это! Бывает, что вокруг царствует полнейшее и гнуснейшее затишье
«Поленьку»!
Го-го-го! откликнулся Василий Иваныч.
Мы сели все трое на диван: Неуважай-Корыто посередке, мы с Глумовым по бокам. Раздался аккорд.
Слушайте! слушайте! дишканты! заметьте работу дишкантов! шепнул нам Неуважай-Корыто, сдерживая дыхание.
Действительно, дишканты работали сильно; Василий Иваныч необыкновенно быстро перебирал пальцами по клавишам верхнего регистра, перебирал-перебирал и вдруг простукал несколько нот в басу.
Это няня Пафнутьевна! шепотом объяснил Неуважай-Корыто.
Опять дишканты; щебечут, взвизгивают, и все словно на одном месте толкутся, и вдруг бум! опять няня Пафнутьевна! Бум-бум-бум! и снова дишканты! Защебетали, застрекотали бум! и затем хаос Руки забегали по всей клавиатуре от верхнего конца до нижнего и наоборот
Поленька поссорилась с Пафнутьевной
Пауза. Неуважай-Корыто, не сводя глаз с портьеры, хватает нас обеими руками за рукава сюртуков, как бы желает воспрепятствовать, чтобы мы не ушли. Глумов открывает рот, чтобы что-то сказать, но Неуважай-Корыто мгновенно закрывает ему рот рукою и делает головою жест не то умоляющий, не то приказательный. Пауза длится пять минут, после чего игра возобновляется. В деле принимают участие уже только две самые верхние октавы, на пространстве которых пальцы Василия Ивановича без устали переливают из пустого в порожнее; темп постепенно замедляется и впадает в арпеджио.