Папа отводил в садик, научил кататься на коньках. Вместе мы ходили на лыжах, когда у меня заканчивались силы брал на буксир: к концу своей лыжной палки подцеплял мою и тащил. А потом у него появилась эта работа с бесконечными командировками, которые еще и затягивались во время их бесконечности. И мы стали отдаляться.
Я скучаю по папе. Так скучаю, что хочется учебник по математике в окно зашвырнуть. Жаль, окно закрыто.
Как дела в школе?
Нормально, отвечаю бесцветно.
Ну ладно, не буду тебе мешать, целую, пока.
Пока, я смахиваю пальцами папу со смартфона и снова пялюсь в задачку, которая, собака, кремень. Когда я была маленькой, мама заставляла меня читать задачи до тех пор, пока до меня не дойдет. Порой доходило до того, что я читала задачку два-три часа кряду. И вставать из-за стола, пока я ее не решу, мне не разрешалось. К слову сказать, задачи заставляли решать с пятилетнего возраста.
Бур-бур-бур! желудок сообщает, что есть хочу. Ладно, оторвусь ненадолго, мамы пока нет, не узнает. Открываю дверь своей комнаты и проверяю, как там бабуля. Ага. Порядок. Слышен спасительный храп. Иду на кухню. Тяну дверцу холодильника. Жареная кура недельной свежести, бутеры со шпротами держатся из последних сил, который день их наблюдаю. Что выбрать? Думаем быстрее! Время не на нашей стороне.
Вот именно!
Я перекушу и доделаю, точно-точно, оправдываюсь перед холодильником, но он не сдается:
Сначала доделай, потом приходи. А-ну отпусти! и вырывает у меня из руки свою дверцу, хлопает ею прямо перед носом.
Господи, Сонечка, это ты? бабуленька очнулась.
Включаю турбодвигатель, лечу обратно к себе, чтобы меня не рассекретили.
Пролетая мимо входной двери, слышу, замок поворачивается. Мама! Ничего себе я засиделась. Часто мама приходит в районе одиннадцати. Включаю турботормоза, потому что коридор длинный до своей комнаты мне никак не добежать незамеченной, а мамин сапог уже просунул нос в прихожую.
Привет, Сонь.
Привет,
мам.
Ты меня встречать что ли вышла? то ли радуется, то ли недовольна. Скорее недовольна, потому что дальше следует вопрос с прищуром. Мама у меня крайне подозрительный человек.
Ты как узнала, что я пришла? начался допрос.
Дверь в мою комнату тоже шумоизолированная, и по логике вещей, а также по судейской логике, я никак не могла возникнуть сейчас у нее перед носом.
В туалет ходила.
А. Ну да, ну да, соображает мама, отворачивается и шепчет в лестничную клетку (значит, время точно после десяти, шуметь по закону нельзя): Проходите-проходите, Ольга Васильевна, и выуживает из подъездного мрака рукав пальто цвета маджента.
Какая еще Ольга Васильевна? Я вытягиваю шею, чтобы выудить из мрака остальные части Ольги Васильевны. А вот и они. К нам в прихожую заваливается тётка лет сорока пяти с густо накрашенным лицом и обильно окроплённая духами «Ландыш серебристый». Этот запах знаю наизусть, бабушкин запах по воскресеньям. Перед тем, как отправиться на службу в церковь, она натирает шею «Ландышем». Видимо, чтобы Богу было ароматнее слушать жалобы. Дурацкий аромат.
Познакомься, твой репетитор по ЕГЭ, заявляет мама.
Нет, аромат просто отвратительный.
ЕГЭ? уточняю, будто там еще какие буквы могли затесаться.
ЕГЭ! да! Кроме этих трех букв сказано ничего не было.
Раздевайтесь, пожалуйста. Сонина комната там, проходите.
Э-э-э, процедила я. Я еще уроки делаю. Мы начнем подготовку к ЕГЭ сейчас?!
Что значит, еще уроки делаешь? Время уже пол-одиннадцатого, а ты уроки не сделала? мама перестала стягивать с себя норку и надела её обратно. Дурной знак.
В школе задержалась? начался допрос с фиксацией в протоколе.
Нет.
Не выспалась ночью?
Нет.
Почему «ночью»? Как будто я днем сплю
Витамины ела с утра?
Да.
В такие нередкие минуты я превращаюсь в преступника, который теребит краешек футболки за решеткой в зале суда. Председательствует мама.
Мамина короткая норка удлиняется в мантию, на голове вырастает парик, как у английских судей. Ну всё, процесс пошёл полным ходом. Сейчас мне впаяют пожизненный, поди потом докажи, что ты пятиклассница Соня.
Ты должна быть отличницей! бьет судья по голове судейским молотком. Отличник как алмаз точит свои грани тщательно и прилежно, чтобы потом, когда вырастет до ювелирного изделия, сиять и блистать умом в своей области.
Дальше мама переходит на крик:
Давай, иди, присоединяйся к двоечникам, бегай по лужам, последние мозги вытряхивай! Этого хочешь? судейский парик перекосился, макияж вспотел, руки летают в разные стороны, сверкая идеальным маникюром.
Обычно мама ругается негромко. Голос у неё как хорошо наточенный нож, разрезает легко и хладнокровно. Этого голоса мне вполне достаточно, чтобы уменьшиться до размеров пыли на ботинках. Но бывает иначе. Как сейчас. Сейчас мама ругается громко. На её крики прибегает бабушка в компании с херувимами. Бабушка крестится со скоростью пулемета, а херувимы её за плечи поддерживают, скорбные лица делают.
Соня, запиши себе на подкорку: будешь плохо заниматься дворником станешь!
Последние слова «дворником станешь» я повторяю вместе с мамой, про себя. Это словосочетание встречается мне повсюду в нашей квартире: оно накарябано на обоях в месте парковки моей кровати; нацарапано на деревянной полке с книгами над моим письменным столом; отложилось известковым налётом на кафельной стене в ванной и отлично читается, когда принимаешь душ. Но больше всего этого словосочетания в кухне. Мама, когда дома, готовится там к своим судебным процессам.