А как? заинтересовалась Катрин.
Моральные устои мои рухнули. Одно дело быть равноправным членом общества, молодым ученым, с которым здоровается в коридоре сам директор института Александр Иванович Шкурко. Другое чувствовать себя поднадзорным существом неизвестного происхождения. Ну откуда у существа такого происхождения могут быть принципы и мораль?
Я поманил к себе мелькнувшего в дверях официанта и показался ему в виде известного своей строгостью с цивильными людьми генерала Лебедя в парадной форме генерал-лейтенанта с орденами на груди, включая казачий крест за войну в Приднестровье, где генерал не воевал, но обеспечивал мир после войны.
Слушай, парень, сказал ему Лебедь. В каких войсках ты служил?
В пехоте, товарищ генерал-лейтенант, обрадовался вниманию самого командарма-14 официант. В семнадцатой отдельной мотострелковой бригаде.
Вот это лишнее, сказал генерал-лейтенант. Всякому постороннему запрещается выдавать сведения военного характера.
Ну какое же вы постороннее лицо? удивился официант.
Ладно, ладно, я не сержусь, ответил генерал-лейтенант.
А вы, значит, бумажник дома забыли? спросил официант.
Такая прозорливость официанта сразила меня в образе генерала. Не знаю, как бы повел себя генерал в такой ситуации, но я грозно проревел:
Это еще что за шутки?
И тут же заплатил за двоих и даже потребовал сдачу, потому что должен быть порядок в мотострелковых войсках!
Катрин отсмеялась на узкой аллее и остановилась, обернувшись ко мне. Ветки деревьев распрямлялись и сбрасывали на нас грозди капель.
Ты уже не сердишься? с надеждой спросила она.
Я и не сердился, ответил я. Такой ответ можно было трактовать двояко. Скорее всего он был аналогичен старинному «Бог простит», что означало «Пока не будет соответствующего указания свыше, нет тебе прощения».
Но ведь я совершенно не знала тебя, сказала Катрин, глядя под ноги и обходя лужи, чтобы не замочить ноги. Мне сказали просто: ознакомься с исходными, есть один странный парень, может быть, «чайник», а может, и в самом деле по нашей части.
По вашей части?
Ну ты же понимаешь!
Это значит, что в тебе есть некие свойства, которые явно отличают тебя от остальных людей. Мне предстояло узнать, существуют ли эти качества или придуманы сплетниками. А если есть, откуда они?
Откуда же?
Катрин остановилась и обернулась ко мне. Ее глаза были совсем близко. Мне всегда казалось, что в них отражается небо, даже если она смотрела на красную стенку.
Ты сегодня аккуратно положил последний кирпичик в стену, сказала она, рассказав о своем сне.
Ты в него поверила?
Я вообще неверующий человек, ответила Катрин. Вера и наука редко совместимы. Я проверяю, а потом сомневаюсь снова.
Чудесное правило, мистер Дарвин, согласился я. Но если бы ты знала, как противно ощущать, что ты лишь объект для наблюдений!
Гарик!
В чем я не прав?
Когда я узнала тебя, когда я узнала, что ты... вот такой, я стала мучиться. Меня утешало лишь то, что все твои странности были легко объяснимы, ничего в них особенного не было. И я тебе честно скажу до последних дней я надеялась, что все обойдется и я даже не стану докладывать о тебе. Скажу, что ты не представляешь интереса ни для кого, кроме меня.
Она снова шла рядом со мной, но уже не глядела под ноги и влетела в лужу, подняв столбик воды.
Я не успел подхватить ее, хотя обычно в таких случаях моя реакция быстрее, чем реакция среднего кавалера, и я всегда успевал вытаскивать Катрин из луж, ям и из-под машин.
Когда ты вчера попрощался со мной, я стояла в подъезде у окошка и смотрела тебе вслед. А ты не знал, что за тобой следят. И даже не думал о том, как идешь. И через несколько шагов ты взлетел в воздух и пошел по воздуху ты летел, думая, что идешь! Это меня ужаснуло!
Нет, я шел!
Ты думал о чем-то...
О тебе, конечно!
Ты глубоко задумался.
Разумеется.
А сегодня ты рассказываешь мне о своем сне, причем и сам не веришь в то, что это сон.
А ты?
Мы шли некоторое время молча. Я был встревожен, встревожен неприятно, как человек, которому то ли в шутку, то ли всерьез предсказали, что ему суждено умереть от рака. Мне так хотелось вернуть жизнь в тот недалекий момент прошлого, когда главной моей заботой была статья, выкованная с Крогиусом, или какой-нибудь каприз Катрин. А оказывается, капризов не было был холодный расчет исследователя, который дотрагивается проводами под напряжением к животу распятой лягушки, и она судорожно дергается, полагая, что это и есть любовный экстаз.
Мне жаль, сказал я, мне жаль, что у нас с тобой больше не будет так, как раньше.
Мне тоже. И может, еще жальче, потому что я чувствую себя виноватой.
Чего уж... ты на работе.
Я тебя почти люблю. И это не имеет отношения к работе.
Не люблю я ваших «почти».
Мальчики первые объясняются в любви. Но боюсь, что я этого уже не дождусь.
Я промолчал.
Я хочу, чтобы ты приехал к нам в институт, сказала Катрин. Тебе у нас понравится.
Зачем мне к вам ехать? Чтобы вы сняли с меня шкурку?
Катрин ответила не сразу.
Ты не любишь говорить серьезно, сказала она наконец. Но иногда приходится вылезать из своей раковины. Я не знаю, будут ли они, твои соотечественники, предпринимать новые попытки тебя умыкнуть. Мы этого не знаем. Но я убеждена, что тебе лучше наладить контакт с нашей фирмой. По крайней мере мы знаем о тебе больше всех, и мы хотим тебе добра. Единственное, о чем я тебя прошу, встретиться с Калерией и поговорить с ней. Она лапочка.