Нечего сказать, хорошее это было лето! Работы было мало, а жара стояла адская. Это сильно раздражало Пепе, и гнев легко закипал в нем ключом, а ругательства вырывались тогда из его уст, как пузыри в воде.
Имущие люди разъехались далеко, по своим Биаррицам и Сан-Себастианам, освежая там свои шкуры морскими купаньями в то время, как он жарился в своей душной конюшне. Жаль, что море не могло нахлынуть на берег и потопить этих паразитов! В Мадриде совсем не осталось людей, и работы было очень мало. Два дня уже не приходилось ему запрягать лошадей. Если дело пойдет так и дальше, придется ему, видно, съесть с картофелем своих святых патеров или наложить руки на домашнюю птицу, как он называл Сумасшедшую и её детенышей.
Однажды в августе в одиннадцать часов утра ему пришлось спуститься к Южному вокзалу, чтобы отвезти оттуда куда-то мебель.
Но уж пекло! На небе не было видно ни облачка, и солнце полировало, казалось, плиты тротуара и метало искры из стен.
Ноно, голубчики! Чего тебе, Сумасшедшая?
И понукая лошадей, он отбросил ногою белую кошку, которая жалобно мяукала, стараясь пролезть под колеса.
Но чего же тебе надо, проклятая? Убирайся, не то телега переедет тебя.
И словно исполняя доброе дело, он угостил кошку таким здоровым ударом кнута, что она откатилась в угол, визжа от боли.
Ну, уж и времечко для работы! Никуда нельзя было поглядеть без того, чтобы не заболели глаза. Земля жгла. Вегер палил, точно весь Мадрид был объят пламенем. Даже пыль, казалось, горела. Язык и горло были как парализованы, и мухи, обезумевшие от жары, кружились около губ извозчика или прилипали к пыхтящим мордам лошадей, ища влаги и свежести.
Спускаясь по залитому солнцем склону горы, чудовище приходило в бешенство все больше и больше, ворча себе под нос скверные слова и ободряя кнутом лошадей, которые совсем выбились из сил и двигались, понурив голову и почти касаясь ею земли.
Проклятое солнце! Оно было самым подлым созданием вселенной. Вот уж кому следовало задать по заслугам в день великой революции, как врагу бедных людей. Зимою оно только умело прятаться, чтобы у рабочих коченели руки и ноги так, что они переставали чувствовать их и даже падали иногда с лесов или попадали под колеса экипажей. А теперь летом солнце немилосердно палило, чтобы бедняки, остававшиеся в Маприде, жарились, как куры на вертеле. Поганый лицемер!
Наверно, оно меньше изводило своими лучами публику, развлекавшуюся на модных пляжах.
И вспоминая, как он вычитал в своей газете, что трое андалузских рабочих умерло от солнечного удара, извозчик тщетно пытался глядеть прямо на солнце и грозил ему сжатым кулаком. Убийца! Реакционер! Жаль, что ты не спустишься пониже в день революции!
Добравшись до товарной станции, он остановился на минутку передохнуть, снял шапку, вытер с лица пот и, усевшись в тени, поглядел назад на проделанный путь. Дорога была вся раскалена. И он с ужасом думал об обратном пути вверх на гору, под палящими лучами солнца, когда пришлось бы непрерывно понукать измученных жарою лошадей. Расстояние от станции до дому было невелико, но если бы даже ему сказали, что в конюшне ждет его сам Нунций, он не вернулся бы теперь домой. К чему идти?.. Даже если бы его возвращение домой способствовало ускорению революции, он не сразу решился бы подняться на гору по такой жаре.
Ну, ладно, довольно рассуждать. Пора приниматься за работу.
И он приподнял крышку большой корзины из дрока, привязанной к передку телеги, и запустил в нее руку, чтобы вынуть веревки. Но рука его наткнулась на какую то шелковистую кучу, которая зашевелилась, и в тоже время что-то слабо царапнуло его мозолистую кожу.
Толстые пальцы извозчика схватили добычу, и над корзиною показался белый котенок с вытянутыми лапками и закрученным от страха хвостиком, жалобно мяукавший, словно он просил сострадания.
Сумасшедшая не довольствовалась тем, что обратила его двор в скотный двор, a завладела еще телегою и положила потомство в корзину, чтобы спасти его от
жары. Разве это не значило злоупотреблять терпением людей?.. Всему есть пределы. И схватив пять котят своими огромными ручищами, он бросил их на землю к своим ногам, божась в невероятных выражениях, что раздавит их ногами и сделает яичницу из кошек.
И извергая поток ругательств, он вынул из-за пояса пестрый платок, разостлал его на земле, положил в него шелковистую, мяукающую кучу, завязал четыре конца платка и пошел с узелком, бросив телегу.
Он бросился во всю мочь вверх по раскаленной дороге, опустив голову под палящими лучами, пыхтя и взбегая теперь по тому самому склону, на который он не желал подняться еще несколько минут тому назад, хотя бы ему приказывал это Нунций.
Готовилось что-то ужасное. Силы и бодрость явились у него несомненно от жажды зла. Может-быть ему хотелось подняться высоко, очень высоко, чтобы сбросить откуда-нибудь с обрыва в пропасть узелок с кошками.
Но он направился к дому. У дверей его встретила Сумасшедшая, весело подпрыгивая от радости и облизывая узелок с грузом, где происходила возня.
На, поганка, сказал он, с трудом переводя дух от жары и быстрой ходьбы. Получай своих подлецов. На этот раз ты счастливо отделалась. Я прощаю тебе, потому что ты животное и не знаешь, как поступает в таких случаях извозчик Пепе. Но если ты еще раз сделаешь это гм еще раз