Надежда Александровна Лухманова Свет и тени женского сердца
На оконных стёклах мороз начертил географические карты невиданных земель с фантастическими скалами, лесами и дорогами; сквозь эти узоры в комнату глядело солнце, посылая розовые лучи в её глубь до самой кровати, широкой, белой, в которой должна была теряться такая детски-тоненькая женщина как Наталья Алексеевна.
Задетая розовыми лучами солнца, молодая женщина вырисовывалась теперь отчётливо и как-то трогательно точно забытая, брошенная всеми, одна, среди роскошной громадной спальни, по углам ещё погружённой в темноту.
Солнце? проговорила она тихо и с какой-то грустной думой загляделась на него.
Петербургское зимнее солнце позволяло глядеть себе прямо в лицо; оно похоже было на блестящего, холодного и равнодушного представителя фирмы, считающего своим долгом изредка показываться людям, пока жаркое, благостное солнышко отдыхает в миртовых рощах, купается в южных морях.
Не согретая, не обласканная розовым лучом, охваченная полной тишиной квартиры, Наталья Алексеевна нервно вздрогнула, и, отойдя от окна, почти одним прыжком очутилась снова в постели, и, как была в капоте, в туфельках, закутавшись с головой в розовое атласное одеяло, замерла
Через минуту в громадной спальне послышались тихие стоны и жалобные рыдания молодой женщины Никто не приходил И только кресла, пуфы, картины и масса дорогих безделушек, вся обыденная рама окружающих нас вещей, скованных своей бездушной неподвижностью, казалось, прислушивались и впитывали в себя жалобные звуки человеческой тоски.
Доктор!
Что прикажете?
Да вы подымите голову, посмотрите на меня.
Доктор Бородин, худой, неуклюжий, на бледном и некрасивом лице которого только и выделялись умные, чёрные глаза, поднял голову и взглянул на Марью Александровну Бахматову, содержавшую лучший пансион в одном из уголков южного берега Крыма.
Красивые, тёмные глаза молодой женщины блестели добродушной насмешкой.
Сколько лет этой несчастной женщине?
Сколько, сколько? Ну, двадцать, двадцать пять, самое большее, молода безусловно.
И хороша собою, добавьте
И хороша, ну, так что же в этом?
Да только то, что в этом и кроется тайна необыкновенного интереса, который она возбуждает во всех моих постояльцах.
И во мне?
И в вас, дорогой доктор Успокойтесь, ведь, это делается невольно: инстинктивная дань красоте; каждого мужчину, будь он философ, будь он добрейший, справедливейший человек как вы, и того подкупит женская красота!..
Позвольте, позвольте! Уж зато нет строже судьи у женщины как женщина же.
Может быть; ну, да теперь дело не в том. Отчего же она такая несчастная?
Да муж-то её пьёт!
То есть как пьёт?
Да так, что вот вчера присылает она за мной, прихожу я, она встречает меня в коридоре, бледная, вся трясётся. «Ради Бога, говорит, схватила меня за руки, а пальчики у неё холо-о-дные, ради Бога, доктор, дайте ему чего-нибудь, спасите его, он, кажется, умирает!» Успокоил я её как мог.
Это раньше-то, чем идти к умирающему? Тут, за дверями, стояли, грели ей пальчики и умоляли себя поберечь?
Экая, ведь, вы ядовитая! Ну, минуту-две, что ли, дал ей придти в себя; вхожу, а он лежит на кровати, посинелый, почти без дыхания.
Так, что ещё минута нежной заботливости к его жене, и он больше не нуждался бы в вашей помощи?
Да, по правде сказать, пожалуй, что так Привёл я его в чувство, она мне помогала как ангел, расторопно, толково, право, как немногие женщины умеют это сделать, и представьте себе, как только он пришёл в себя, бросил на неё такой взгляд, что у меня мурашки пошли по коже, я отозвал её и говорю: «Я бы
на вашем месте избегал оставаться с ним с глазу на глаз».
Что же она вам на это ответила?
Да что? Ведь, вы, женщины, опасности не признаёте. Она улыбнулась: «Это, говорит, всегда в первую минуту, когда он очнётся, он меня, говорит, не узнаёт, а потом придёт в себя и просит на коленях прощения, потому что, ведь, он меня обожает».
Неужели она не может удержать его пить? А, представьте себе, мне говорили, что она его просто спаивает.
Да не верьте вы, Марья Александровна, всем этим слухам, распускаемым вашими постояльцами! Ведь, ничего нет злее как больной человек, сосланный врачом на какую-нибудь зимнюю станцию, оторванный от семьи, от привычек, неуверенный, что лечение идёт ему впрок. Да он готов тут живьём съесть человека. Ведь, если бы Нина Фёдоровна
Это её так зовут?
Ну да. Но ведь, если бы Веженцова сама не дозволяла мужу пить, вернее, не делала бы вида, что это не кутёж, не пьянство, а просто весёлое препровождение времени, так, ведь, он бы совсем пропал, нашёл бы себе компанию, не беспокойтесь; да уж тогда бы пил не шампанское, не в вашем ресторане, где поневоле надо держать себя прилично, а где-нибудь в притоне.
Может быть! Только не лежит у меня как-то сердце к этой молодой женщине. Вы вот говорите, она несчастная, а для чего она наряжается? Другим ведь, просто стеснительно: у меня есть и небогатые барыни.
Наряжается, потому что муж так требует. Веженцов-то миллионер, сударыня