Не сладко жили взрослые, худо приходилось и их детям. Дружил Федор с Семеном Катасоновым, худеньким и длинноруким мальчишкой, который почти всегда хотел есть, а потому попрошайничал. Зная эту слабость Семена, сынки местных богатеев частенько измывались над ним, особенно один Петька-лавочник.
Дружба с Семеном да и само детство Федора кончились неожиданно. У крестьянских детей трудовая жизнь начиналась рано. И все-таки будь у Савелия хоть лишний грош за душой, никогда не отдал бы своего среднего и самого смышленого сына в работники. А вышло так, что едва Федору исполнилось девять годков, стал он мальчиком-учеником у богатого рассказовского картузника.
Федор учился кроить материал, шить, бегал в трактир за водкой для хозяина, за что получал подзатыльники от хозяйки.
Картузник заставлял подмастерьев работать часов по десять-двенадцать. Но кормил сытно. По убеждению:
Не съешь не поработаешь! говорил он. Сухая ложка рот дерет.
Вырос Федор здоровым и крепким парнем. С годами хозяин постарел, и дело его вел Ильин. Он купил себе выходной костюм, фуражку с маленьким лаковым козырьком сделал сам. В родное село наезжал барином, одаряя всех близких гостинцами.
Рад я за тебя, Федор, очень рад, говорил отец, когда они садились за стол. Всегда у тебя деньги в кармане есть. Одно плохо от земли ты далече...
А что проку вам-то, батя, от земли было? Видимость
одна. А мое ремесло пить-есть не просит, а хлеб приносит.
Как-то встретил Федор друга детства Семена. Тот возвращался с покоса. Обрадовался, соскочил с воза.
Приходи нынче на посиделки! пригласил Семен. Потолковать надо. А ты совсем городской стал.
Фасон, Сеня, дороже приклада, усмехнулся Федор, разглаживая усы, лихо выкрученные кончиками кверху. Тебе когда идти служить-то?
Осенью, наверное. А тебя-то возьмут?
Обязательно, для компанейства с тобой и ради приятства. Не без рук и не без ног...
Тебе только в гвардию! Худощавое горбоносое лицо Семена расплылось в улыбке. Дубок, вылитый батя.
Семен даже отступил назад, чтобы лучше разглядеть коренастую фигуру товарища, его широкие плечи, высокую грудь и крупные руки человека, привычного к физическому труду.
Только в гвардию, уверенно подтвердил Семен. А меня... Меня, наверное, в пехоту-матушку... Про Петьку- лавочника слыхал?
Нет. А что?
Надысь наезжал родителев проведать. Сказывал, что в Петрограде на мирового учится.
На юриста, значит... Что купцу законы, коли судьи знакомы. Ловко придумали. Отец народ грабит, а интерес его собственный сын блюдет... Попробуй тут правды добиться... Какой из себя Петька-то стал? Я его, шкуру, почитай, что лет десять не видел.
Из себя справный. В тройке ходит, золотая цепочка из жилетки торчит. Духами какими-то от него воняет. Франт. Папироской меня угостил...
Федор удивленно посмотрел на Семена, стараясь понять: напустил тот на себя такое добродушие или на самом деле простил Петьке все обиды.
Чудное говоришь, произнес наконец Ильин. Я что-то в толк не возьму. Ты так Петьку обрисовал, словно не он тебя горчицей кормил.
Семен печально улыбнулся.
Так когда это было-то! Давным-давно, Федя. Дети есть дети. И от тебя мне по загривку доставалось... А теперь иное. Он хоть и плохой человек, да богатый, а ты, к примеру, хороший, да за душой нет ничего...
Тьфу, где ты такой чепухи набрался? рассердился Федор и передразнил Семена: Давным-давно, богатый... Был Петька дрянью, таким он для меня на всю жизнь и остался... Хоть он пудовую золотую цепь в жилетку сунет, а духами ноги мыть станет...
Разговор с Семеном вывел Ильина из душевного равновесия. Как-то вдруг нахлынули (словно только и ждали этого момента) воспоминания детства. А его мечта заиметь свое картузное дело показалась ему очень мелкой. Гулять Федору расхотелось, встречаться с кем-либо из сельчан тем более. Он кое-как добрался до края села, где дорога делает поворот в поле. Свернул с нее. Домой пробирался огородами, под ногами шелестели опавшие листья. «Скоро засентябрит, подумал Федор. А там здравствуй, жизнь солдатская! Не успею деньжат на корову скопить. Плохо нашим без молока. Избенку бы следовало поправить, изветшала так, что ткни ее пальцем рассыплется... Ну, ладно. Антон с действительной возвернется сделает».
Осень подкатила незаметно. Дни стояли серенькие, хмурые. Только изредка из-под свинцовых туч, клубившихся над Рассказовом, пробивались косые солнечные лучи. Часто перепадали дожди. Мутные струйки стекали по глазницам окон. В такие часы даже днем хозяин зажигал лампы. Дожди прекратились только после первых заморозков. Ветер разогнал тучи, и установились ведренные дни.
Никак бабье лето вернулось, говорил хозяин. Не к добру это...
Полно тебе вздор молоть, перебила его супруга. И вправду беду накличешь...
Беда не беда, а дня через два после этого разговора вызвали Федора на врачебную комиссию. Возле волостного правления собралось народу видимо-невидимо. Призывники из дальних сел прибыли на лошадях вместе с родителями, братьями, сестрами, женами. Вся улица была забита подводами.
В помещение выкликали по два человека, раздевались в холодных сенцах, а уж потом представали перед врачами. Одного, седоусого и полного, Федор знал, это был местный врач. Остальные, видимо, приехали из Тамбова.