А Твинкл даже не вспотел! Он ловко перенёс в грузовик вторую, третью и четвёртую статуи. На лице силача насколько возможно было его разглядеть не отражалось ни малейших признаков усталости.
На пассажирском сиденье грузовика Твинкла восседал пёс с огромной головой, состоящей почти полностью из пасти, а эта пасть, в свою очередь, состояла исключительно из ЗУБОВ. Звали его Саблезуб, и он, будучи послушным псом, не издавал ни звука, пока лорд Великанн не заглянул в окошечко. Саблезуб превратился в рычащий клубок ненависти, набросился на стекло и измазал его слюной.
Лорд Великанн с Твинклом легко нашли общий язык, потому что и Твинкл обожал птиц вы, наверное, догадались по его костюму, и лорд Великанн их любил тут несложно догадаться по сидевшему у него на плече попугаю. Стоило Твинклу сказать: «Мне нравится ваш попугай, милорд. У меня самого есть несколько видов попугаев», как между ними тут же завязалась дружеская беседа. Твинкл упомянул свой птичник большой вольер для птиц, занимавший весь задний двор его дома. Коллекция у него была впечатляющая, и лорд Великанн про себя предположил, что многие особи вылупились из украденных яиц.
Во второй раз эти любители птиц встретились в камере Твердокаменной тюрьмы. Как тесен мир! Заключённые не сразу поняли, как у них всех много общего (помимо того, что они преступники, попавшие в одну камеру одной тюрьмы), но однажды вечером, буквально за несколько минут до того, как погасили свет на ночь, Роддерс Лэзенби сказал Монти кое-что важное.
Монти заключённым не считался. Впрочем, можно было его и так назвать. Вот только он был не человеком, а попугаем лорда Великанна, о чём я недавно упоминал, и не привык к жизни в клетке, в отличие от большинства домашних птиц. Лорд Великанн не следовал примеру типичного владельца попугая и позволял Монти летать на свободе. Лорд любил своего питомца, и тот был сильно к нему привязан. Особенно Монти нравилось клевать хозяина. Вот почему попугай не бросил его светлость в беде и остался с ним.
Когда они вдвоём жили в поместье Великаннов, лорду Великанну ГОРАЗДО больше нравилось проводить время с Монти, чем со своей супругой, леди Ля-Ля, которая поселилась в свинарнике вместе со своей любимой свинкой Малинкой.
И уж КОНЕЧНО, лорд Великанн любил Монти намного больше пятерых своих слуг. Если бы кто из них укусил его светлость за нос, он впал бы в бешенство! А попугаю Монти лорд неоднократно (высокопарный вариант слова «часто») позволял себя клевать.
Лорду Великанну разрешили взять с собой в тюрьму Монти, но только при условии, что жить он будет в клетке (попугай, не его хозяин). Таким образом Монти тоже оказался заключённым. (А лицо лорда Великанна больше не покрывали наклеенные крест-накрест пластыри, потому что никто его теперь не клевал.)
Итак, тем судьбоносным вечером Роддерс Лэзенби направился к своей койке и, проходя мимо клетки, сказал:
Спокойной ночи, Монти! Пора мне вздремнуть на этом отвратительном неудобном матрасе И увидеть прекрасный сон о том, как я разделываюсь с Лучиком и мерзкими Ворчунами!
Добр-р-рой ночи,
Большенос! крикнул Монти (он всех так называл).
Лорд Великанн, услышав, как Лэзенби упомянул Ворчунов, тут же приподнялся на нижней койке и отложил еженедельник «Всё о птицах», а Майкл Облом приподнялся на своей нижней койке и чуть не ударился головой о верхнюю койку Лэзенби. Твинкл уже крепко спал, и с верхней койки над лордом Великанном доносилось его тяжёлое дыхание, а матрас прогнулся под весом силача и теперь больше походил на гамак. Его светлость даже не думал жаловаться. Таким заключённым, как Твинкл, лучше позволять делать всё, что им вздумается.
Я уж думал, разговор о Ворчунах больше не зайдёт, пробормотал Майкл Облом. Как и об их парнишке в голубом платье.
Я правильно расслышал вы говорили о Ворчунах, Лэзенби? уточнил лорд Великанн.
Да, лорд, говорил, признал Лэзенби, отворачиваясь от клетки (лорд Великанн настаивал на том, чтобы его называли лордом). А почему вы спрашиваете? Не то, чтобы мне не нравились допросы перед сном
Прозвенел сигнал отбоя, и Лэзенби в тюремной пижаме, как и его товарищи по камере, поспешно забрался на верхнюю койку. Охранник щёлкнул большим красным выключателем в конце коридора, и свет потух.
Дело в том, что я очутился в тюрьме из-за Ворчунов, прошептал лорд Великанн, и слова его, будто злобная оса с крошечной пилой, разрезали мрачную тишину. Ворчунов и нелепого циркача, Ларри Крохса.
Его светлость был (почти) совершенно ладно, может, лишь отчасти неправ. Конечно, Лучик с Ворчунами присутствовали при его аресте, и фейерверками Ларри Крохса снабдил именно мистер Ворчун, а когда лорд Великанн вылез из окна поместья, приехала полиция и обвинила его в незаконном запуске фейерверков. Вот только Лучик пытался спасти поместье Великаннов и не имел никакого отношения к коварным замыслам Ларри Крохса. В воспалённом же мозгу лорда Великанна возникла уверенность в том, что Лучик, Ворчуны и Крохе действовали сообща.
Эти Ворчуны прекрасные люди, произнёс Роддерс Лэзенби. Грубые, неприветливые, отзывчивые до неприличия. Всем сердцем их ненавижу!