вы убедитесь, может-быть, скорее, чем можно предположить по теории вероятности. -- Именно? Право, к вам, Юрий Петрович, не идет совсем этот трагический тон... Вы что-то хотели сказать, кажется? -- Да... я хотел сказать вам пока только то, что вы в моей невинности убедитесь в очень непродолжительном времени, когда мой новый друг Богомолов заменит меня Евстафию Платонычу во всех отношениях. -- Боже мой, как это страшно сказано... ха-ха!-- смеялась Калерия Ипполитовна.-- Вы меня пугаете, Юрий Петрович! Доганский, потирая руки, тоже смеялся и совершенно другим тоном, тоном своего человека в доме, проговорил: -- Послушайте, madame, я ужасно хочу есть... Ну, побранились -- и достаточно для перваго раза, нужно же что-нибудь оставить для следующих, а пока я даю вам честное слово, что все устрою для вас. -- То-есть? -- Ну, все, что зависит от меня и что в состоянии я сделать, не больше. Невозможнаго ни от кого нельзя требовать... -- А для вас самое невозможное -- это оставить скверную петербургскую привычку обещать все на свете, кроме того, что действительно можно сделать,-- заметила Калерия Ипполитовна, прижимая пуговку электрическаго звонка. -- Однако, чорт возьми, неужели вы не могли в Петербурге найти ничего хуже этой дыры?-- говорил Доганский оглядывая номер.-- Что стоило обратиться ко мне... -- Никогда этого не было и никогда не будет, чтобы мы обратились к вам с просьбой,-- с гордостью проговорила Калерия Ипполитовна, отпуская лакея с необходимыми приказаниями относительно завтрака.-- А в особенности теперь, когда вы даже не хотите сознаться в собственной вине... -- Нет, это уже слишком, чорт возьми!-- весело крикнул Доганский, чувствуя начинающееся отпущение прегрешений.-- Заставлять человека взваливать на себя несуществующия преступления -- это, воля ваша... я даже не умею назвать это, Калерия Ипполитовна. Мостов, когда речь зашла о завтраке, совсем успокоился и теперь только улыбнулся, многозначительно поглядывая то на жену, то на гостя: он отлично знал, что еда предвещала хороший исход и гроза минует сама собой. В ожидании завтрака Доганский разспрашивал Калерию Ипполитовну о том впечатлении, какое на нее произвел Петербург. -- Очень хорошее,-- говорила Мостова с деланым равнодушием.-- Много новых блестящих построек, еще больше блестящих магазинов, богатых экипажей, богатых людей, и все это новое с иголочки, так что невольно чувствуешь себя вдвое старее рядом с этими новостями. Вдобавок боишься в чужом доме рот раскрыть со своим сибирским говором, особенно я боюсь за Юленьку... Мы свое, худо ли, хорошо ли, прожили, а ей еще нужно жить. -- У вас сегодня какое-то похоронное настроение,-- вмешался Доганский.-- Кстати, что же я не вижу ma belle Julie? -- Она у maman гостит... -- Как жаль, что я не увижу ея... Мы с ней были всегда друзьями,-- отвечал Доганский, не замечая строгой мины хозяйки.-- Кстати, Калерия Ипполитовна, куда вы думаете поместить Julie, то-есть в какой пансион или институт? -- Право, я еще не успела подумать об этом... Пока своего дела по горло,-- уклончиво отвечала Мостова.-- Сама я очень плохая воспитательница! -- Позвольте не согласиться с последним. -- Ах, пожалуйста, избавьте меня от комплиментов. За завтраком Доганский, как ни в чем не бывало, продолжал болтать о всевозможных пустяках; он любил пить черный кофе из маленькой чашки и теперь прихлебывал его аппетитными маленькими глотками. "Что этому отвратительному чудовищу нужно от меня?-- думала Калерия Ипполитовна, разсматривая своего гостя с боку.-- Уж не даром он вертится, как ртуть". Перебирая в уме все, чего мог пожелать Доганский, Калерия Ипполитовна приходила в окончательное недоумение: сегодняшний визит Юрия Петровича и его необыкновенная любезность просто сбивали ее с толку. "Может-быть, в нем проснулась совесть,-- подумала Калерия Ипполитовца и сама улыбнулась своему ребячеству.-- Разве у таких людей когда-нибудь бывает совесть?" -- Вы чему это улыбаетесь, madame?-- осведомился Доганский, поймав улыбку Калерии Ипполитовны. -- Я?.. Ах, да, я подумала о том, как иногда бывают любезны люди, которым все на свете трын-трава. -- Еще раз, madame, вы ошибаетесь, если это относится ко мне. -- Зачем так много думать о своей особе, Юрий Петрович? Неужели, если думать, так можно только думать о вас... -- Ах, да, я и забыл: вы все еще сердитесь, а все люди в этом состоянии редко бывают справедливы. -- Что же делать? Не всем выпадает такое голубиное сердце, как ваше. На прощанье, когда Калерия Ипполитовна вышла провожать Доганскаго в переднюю, он быстро схватил ея руку и крепко поцеловал. -- Вы видите пред собой несчастнаго человека, который просит пощады,-- прошептал Доганский.
-- Не верю... ничему не верю!-- ответила вслух Калерия Ипполитовна, отрицательно покачивая головой. Она стояла в передней еще несколько времени после того, как шаги Доганскаго уже замерли в коридоре; ее жег поцелуй этого Іуды, для котораго она еще так недавно была готова на все... Недавно!.. Нет, Боже мой, как это было давно, так давно, точно Калерия Ипполитовна была совсем другая женщина, которая могла верить Доганскому, могла его любить. Да, она его когда-то любила и теперь сама не узнавала себя. -- Леренька, что это ты стоишь там?-- окликнул жену Мостов., -- Я?.. Ах, отстань, ради Бога... Пошатываясь, она побрела за перегородку и бросилась на постель, чтобы скрыть душившия ее слезы. Ей было совестно перед простоватым мужем, который был настолько доверчив и глуп, что даже обманывать его было скучно, он один любил ее. Боже мой! Доганский, наверно, все разсказал Сусанне, и эта бухарская змея теперь торжествует двойную победу,-- но нет, она отмстит за себя, о, она сумеет отмстить за себя и будет жить для этого. Дальше думала Калерия Ипполитовна о своей Юленьке, и ее заставило снова краснеть то участие, которое неизменно высказывал к Юленьке Доганский: это чудовище осмеливалось считать Юленьку своею дочерью. "Зачем однако он приезжал?" -- спрашивала себя Калерия Ипполитовна в сотый раз.