Жюдик? Вот олицетворение улицы, хотя и более широкой, чем наша петербургская. К особенностям улицы принадлежит, между прочим, и то, что она все, что попадет на нее, переделывает по-своему, т.-е. искажает: есть специально-уличная музыка, какую мы слышали сегодня, есть уличные актеры, уличная наука, уличная литература и т. д. Улица на все дает свою моду, и эта мода безмолвно выполняется всеми, строже всяких уголовных законов. Нужно заметить, что наше несчастное время есть время господства улицы по преимуществу, и нужно обладать настоящим геройством, чтобы не поддаться этому всесильному влиянию. Есть, конечно, истинная и великая наука, есть великие честные деятели, есть красота, поэтическое вдохновение, энергия, таланты, которые остаются не зараженными этою уличною атмосферой, но ведь геройство не обязательно, и мы, обыкновенные люди, платим тяжелую дань своему времени. В этом заключается главный источник душевнаго разлада, борьбы совести, явнаго и тайнаго протеста чувства, мук и настоящих страданий. Бороться с требованиями улицы не всякому по силам, когда маленькая сделка с совестью дает известность, имя, успех, богатство. Улица по преимуществу экеплоатирует дурные инстинкты, наши слабости, животную сторону нашего существования. Ваш покорный слуга, в данном случае, не лучше других и, по возможности, иллюстрирует жизнь улицы -- самая благодарная работа, потому что улица любит потешиться сама над собой. -- Я, кажется, начинаю понимать вас,-- заметила Доганская.-- Да, именно улица... это верно. -- Есть другой, не менее рельефный пример, Сусанна Антоновна,-- продолжал Покатилов.-- Нынешния модныя пьесы часто имеют успех только благодаря чудовищной роскоши своей сценической обстановки, а актрисы приобретают известность своими костюмами... Даже парижския сцены не в состоянии назначать такое жалованье актрисам, чтобы его доставало на костюмы, так что эти представительницы искусства принуждены зарабатывать деньги на костюмы другими путями. Сравните шекспировское время, когда пьесы ставились чуть не в сараях и сцена освещалась сальными огарками... Вот до чего доводит улица даже такое, повидимому, свободное искусство, как сцену! Если разобрать, вся наша жизнь -- тоже своего рода театральная пьеса, притом очень скучная, и мы тоже обманываем и себя и других нашими костюмами... Извиняюсь вперед, что я и вас поставил в зависимость от требований улицы. -- Интересно, как вы дошли до этой характеристики? -- Право, это довольно трудно обяснить... Ведь каждая специальность образует таких знатоков, которые получают почти невероятную тонкость ощущений в своей области. Ведь вы слыхали о кассирах, которые с закрытыми глазами выбрасывают из пачки фальшивыя ассигнации? Так и в нашем деле образуется какое-то чутье. -- Послушайте, Роман Ипполитыч, я удивляюсь только одному,-- заговорила Доганская, перебивая,-- как вы, с вашими знаниями и с вашею головой, до сих пор не можете выбиться из этой литературной поденщины? -- Выхода три: деньги, имя или счастливый случай... я больше всего надеюсь на последнее. А газета у меня будет и пойдет, потому что я слишком хорошо знаю требования, вкусы, слабости и пороки улицы. Конечно, последнее слишком смело сказано, но ведь сегодня у нас вечер обяснений. -- Послушайте, Сусанна Антоновна, вы здесь так тихо сидели, что Бог знает, что можно было подумать,-- откровенно заявил oncle, появляясь в дверях столовой.-- По меньшей мере можно было обясниться в любви... Так, Роман? А мы там, в курильной, чуть было не разодрались, вернее, вот эти господа чуть не отколотили меня и, наверное, отколотили бы, если бы во-время с похвальным благоразумием не вспомнили, что ведь Николай Бередников когда-то был отчаянным рубакой. Гости начали прощаться. Доганская вышла провожать их до порога залы, где они столкнулись с самим Доганским. Он поцеловал жену в лоб и, не дав ей кончить рекомендацию новаго гостя, схватил руку Покатилова обеими руками и заговорил: -- Очень рад, очень рад... я так много слышал о вас... да! Какой-то философ и где-то сказал, что считает счастливым тот день, когда приобретает новаго друга; это и моя философия, а рекомендация Сюзи для меня больше, чем аттестат зрелости... Господа, куда же это вы? Сюзи, прикажи им оставаться. -- Нет, уж скоро три часа, Юрий Петрович,-- заявил oncle, вынимая часы, -- Ну, как знаете,-- согласился Доганский и, подмигнув oncl'ю, запел: О, mon cher amant, je te jure Que je t'aime de tout mon coeur... Доганская оперлась на руку мужа и старалась не смотреть на Покатилова. Очутившись на подезде, Покатилов долго стоял в раздумье. Ему все мерещилась вытянутая фигура Доганскаго с его длинными ногами и длинным безжизненным лицом. Покатилов
очень велики, а это всего три тысячи годового дохода, да и тех нет. Разве возможно жить в столице на три тысячи, когда дочь на шее? Нет, я чувствую, что совсем схожу с ума. Симон Денисыч хватал себя за голову и начинал бегать по комнате, как сумасшедший, проклиная все на свете, а больше всего свой проклятый язык. И нужно было соваться с утешениями, когда Леренька сердится! Она вообще не выносит возражений, особенно, когда бывает взволнована. -- Ну, пошла наша воевода пыль подымать,-- ворчала старая Улитушка, которой тоже доставалось при случае на орехи.-- Ох, горе наше великое с этим самым Петербургом! Жить бы да жить в Заозерье-то, кабы не эта бухарская змея. Бухарской змеей Улитушка называла Сусанну, которую возненавидела с перваго раза и так относилась к ней до самаго конца. Это была та холопская беззаветная ненависть, с которой относятся в старинных барских домах старые, верные слуги к разным приживалкам и воспитанницам. Являясь домой, чтобы перевести дух, Калерия Ипполитовна не считала нужным делиться с кем-нибудь своими впечатлениями. Но за ней упорно следили два старых, слезившихся глаза Улитушки; от них было трудно скрыться. Взглянув мельком на усталое лицо барыни, старуха только печально качала головой, и этот немой укор являлся для Калерии Ипполитовны лишнею тяжестью, хотя она ничего не смела сделать своей старой няньке, изжившей свой век в покатиловской семье. Улитушка знала всю подноготную не только про Калерию Ипполитовну, но и все похождения Анны Григорьевны, когда та была еще молода. -- Нет, видно, нашей Калерии Политовне далеко не вплоть будет до маминьки,-- ворчала Улитушка, прибирая номер.-- Конечно, кто Богу не грешен, светленько умела пожить Анна Григорьевна, зато и концы схоронила. Все шито и крыто... Ежели Бог веку пошлет, так еще успеет все грехи замолить. Покойный-то барин и думушки никакой не знал думать, а что этого греха и я напринималась из-за Анны-то Григорьевны!.. Охо-хо-хо... Тоже с записочками-то бегала, как брынская коза... Только и господа были на отличку: генералы в звездах, с лентами... Смела была Анна-то Григорьевна и ловка на руку, а у Калерии Политовны мамынькиной ухватки совсем нет, да и годки уж не те; ушло золотое-то времечко. Улитушка долго охала и вздыхала и даже принималась креститься, отгоняя от своего старческаго ума всякое "неподобное окаянство". Тоже и сама была молода, сама глупа; барыня Анна Григорьевна "проклажалась" со своими судариками и мужа к себе очень редко допускала, даром что заправский был генерал, ну, терпел-терпел генерал от жены, да и взглянул милостиво на Улитушку. Когда барин умер, Улитушка во всем покаялась Анне Григорьевне, а та хоть бы глазом сморгнула. "Уж хорош был барин покойный, а не побоялся девичьяго стыда,-- раздумывала Улитушка.-- Симон-то Денисыч разве такой? Уж, кажется, проще да жалостливее с огнем не сыскать... Ловко Калерии Политовне над ним мудрить". Улитушка вообще являлась живым синодиком покатиловских прегрешений, причем по странной старушечьей логике она все прощала и извиняла Анне Григорьевне, а Калерию Ипполитовну обвиняла. -- Прост Симон-то Денисыч... А Калерия Политовна по мамыньке издалась насчет мужчин: такая же завидущая. И с анжинерами, и с офицерами, и с кем, с кем ни путалась... А то не хорошо, зачем с этим Морозом связалась да бегала за ним, как телка. И дочь от него, от змея, прижила, а теперь и погляди, как Мороз-то с той, с бухарской-то змеей охорашивается! И Юленька-то, еще от земли не видать, а уж как поглядит в другой раз: змеиная-то кровь сказывается. Раз, когда Калерия Ипполитовна вернулась откуда-то из своих ежедневных путешествий, Улитушка встретила ее на лестнице и с испуганным лицом прошептала: -- Не ладно у нас, родимая барыня... Уж я не знаю, что и делать! -- Да говори толком, ради Бога, что такое случилось?-- спрашивала Калерия Ипполитовна, порываясь вперед.-- Юленька больна? Улитушка оглянулась вперед и прошептала: -- Он там сидит... -- Кто "он"? -- Ну, известно, кто... Мороз. -- Не может быть!-- машинально проговорила Калерия Ипполитовна, увствуя, как у ней захватывает дух.-- Ты ошиблась... не может быть! -- Накося, ошиблась!-- обиделась Улитушка.-- Слава те, Господи, не впервой его видеть-то. Прямо сказать: безстыжие глаза... Барин-то дома был, как он налетел. Барыня, голубушка, прогоните вы этого змея... не с добром он. Глазищами-то безстыжими так и поводит, а сам ласковый такой... Как раз обойдет барина-то нашего! Калерия Ипполитовна совсем не слушала болтовни расходившейся старухи и несколько мгновений не решалась, итти ей вперед или вернуться. Но ее толкала вперед какая-то сила. В самом деле, зачем мог приехать Доганский, как он мог на это решиться, и наконец какими глазами