из стороны в сторону, собирались в кучи, опять разбегались; наконец понемногу угомонились, сделались несколько спокойнее и решили, что мешкать нечего, а нужно отправляться в погоню, и чем скорее, тем лучше.
Отобрали людей, стали решать, в какую сторону отправляться, пошли разглядывать следы, но следы в суматохе были все стоптаны, и их никак нельзя было разобрать. Пришлось отправляться в разные стороны.
Бабы из потерпевших домов плакали, ребятишки ревели, мужики имели крайне огорчённый вид.
Всех более казался огорчённым Макар Павлов. Хотя он был мужик зажиточный (у него жил в городе сын на хорошем месте и хорошо «подавал» ему) и из украденных лошадей одна была кляча, старая и запалённая, но он ходил точно разбитый чем и поминутно охал:
Ох, Дичка украли! Дичка увели!.. Батюшки мои родные, ведь это полживота отняли! Кусок сердца вытянули!
И он поднимал живот, хлопал по бокам руками и никак не мог удержать выступавшие на глазах слёзы. В погоню он не мог уехать и не мог сообразить, что ему теперь делать: горе окончательно затуманило его голову и помутило ум.
Ведь он родной мне был, кровный, родной! Как же это его увели у меня? лепетал Макар, и голос его прервался от приступавших всхлипываний.
Дичок был вторая из украденных у Макара лошадей, ещё молодая и очень любимая и им самим и всей его семьёй.
II
Однажды, также осенью и в праздничный день, в семье Макара сели ужинать. Время было не очень позднее: только что убрали скотину и подоили коров.
Ужинать торопили девка и сам Макар. Девка затем, чтобы поскорей идти на улицу, а Макару нужно было идти сушить овин
Только было уселись за стол и старуха подала было чашку щей, как дверь отворилась, и в неё вошёл высокий, неуклюжий мужик, с другого конца деревни, Яков Ильин. Помолившись богу, мужик проговорил:
Хлеб да соль!
Просим милости!
Кушайте на здоровье!
Мужик сел на лавку, почесал в затылке и, обратившись к Макару, проговорил:
А я, брат, к тебе!
Что такое?
Я видел, ты раз летом с реки бодягу нёс; не дашь ли мне, пожалуйста, щепоточку?
На что тебе?
Да что, шут её побери-то, беда случилась!
Какая такая?
Да жеребёнок парню ногу расшиб в самой коленке! Раздуло, посинела вся: парень на крик и кричит!
Ишь ты, грех какой! сказала жена Макара. Как же это он ему подвернулся?
Как подвернулся? Нечаянно. У нас ведь нешто лошади! Не лошади это, а дьяволы, уж такой анафемский покон!
Чем же? проговорил Макар. У тебя, кажись, кобыла хорошая
Хорошая в работе, сказал Яков, тягущая и сильная, а характером чёрту сестра Чуть маленько оплошаешь, живым заест. Вот и жеребёнок в её задался, да не первый такой, а третий. Тех из-за характера сбыл, этого пустил, ну, думаю, последыш, може, посмирнее будет, выращу кобыле на смену, ан, вишь, и этот такой!
Что ж он, лягается, что ли?
И лягается, и кусается, всем берёт!.. К себе не подпустит, вот какой, окаянный!
Ишь ты! проговорил Макар и замолчал. Хлебнув щей, он проговорил Ладно, я бодяги-то тебе дам
Дай, пожалуйста, а то просто беда! Парень измучится совсем.
Поев наскоро, Макар вылез из-за стола, сходил в горенку, принёс щепоть бодяги и, отдав Якову, стал объяснять, как её употреблять. Яков слушал Макара внимательно, хлопал глазами, но, видимо, ничего не понимал. Макар заметил это, сразу оборвал объяснение и проговорил:
Да постой, я сам пойду погляжу, какой ушиб-то, и сделаю, что надо.
Пойдём, пожалуйста.
Макар оделся, они вышли из избы и направились вдоль деревни.
Подходя к дому Якова, Макар вдруг услыхал за воротами, внутри двора его, какую-то возню, звонкие удары по чему-то и бабье взвизгиванье: «Вот тебе, вот тебе, вот тебе, идол!» Когда они вошли в калитку и Макар взглянул во двор, то увидел, что Соломонида, жена Якова, держала в поводу обротанного полуторагодовалого жеребёнка и здоровою палкой лупила его по чём попало. Жеребёнок рвался, метался, бросался во все стороны, но баба крепко держала за повод и немилосердно тузила его. При виде мужиков баба бросила палку, сняла обротку, жеребёнок рванулся в сторону и ударился боком о забор так, что сейчас же отскочил от него, как
мяч, и не удержался на ногах. Потом он быстро вскочил снова на ноги, сделал круга два по хлеву и, забившись в угол, остановился там, дрожа всем телом и пугливо всхрапывая. Макару стало жалко его.
За что ты его? спросил он бабу, приподнимая шапку.
За парня проучила, проговорила, еле отпыхиваясь, баба, не будет другой раз лягаться, пёс Ах ты, сокрушитель этакий!