Дай-ка нож! сказал он.
Вдвоём они живо превратили брюки американца в очень удобный костюм для мальчика: вышел несколько широковатый, но уютный мешок, он придерживался на плечах верёвочками, их можно было завязывать вокруг шеи, а вместо рукавов отлично служили карманы.
Они устроили бы ещё лучше и удобнее, но им помешала в этом супруга хозяина брюк: явилась в кухню и начала говорить самые грубые слова на всех языках одинаково плохо, как это принято американцами.
Пепе ничем не мог остановить ее красноречие, он морщился, прикладывал руку к сердцу, хватался в отчаянии за голову, устало вздыхал, но она не могла успокоиться до поры, пока не явился её муж.
В чём дело? спросил он.
И тогда Пепе сказал:
Синьор, меня очень удивляет шум, поднятый вашей синьорой, я даже несколько обижен за вас. Она, как я понял, думает, что мы испортили брюки, но уверяю вас, что для меня они удобны! Она, должно быть, думает, что я взял последние ваши брюки
и вы не можете купить других
Американец, спокойно выслушав его, заметил:
А я думаю, молодчик, что надобно позвать полицию.
Да-а? очень удивился Пепе. Зачем?
Чтобы тебя отвели в тюрьму
Это очень огорчило Пепе, он едва не заплакал, но сдержался и сказал с достоинством:
Если это вам нравится, синьор, если вы любите сажать людей в тюрьму, то конечно! Но я бы не сделал так, будь у меня много брюк, а у вас ни одной пары! Я бы дал вам две, пожалуй три пары даже; хотя три пары брюк нельзя надеть сразу! Особенно в жаркий день
Американец расхохотался; ведь иногда и богатому бывает весело.
Потом он угощал Пепе шоколадом и дал ему франк. Пепе попробовал монету зубом и поблагодарил:
Благодарю вас, синьор! Кажется, монета настоящая?
Всего лучше Пепе, когда он один стоит где-нибудь в камнях, вдумчиво разглядывая их трещины, как будто читая по ним тёмную историю жизни камня. В эти минуты живые его глаза расширены, подёрнуты красивой плёнкой, тонкие руки за спиною и голова, немножко склонённая, чуть-чуть покачивается, точно чашечка цветка. Он что-то мурлычет тихонько, он всегда поёт.
Хорош он также, когда смотрит на цветы, лиловыми ручьями льются по стене глицинии, а перед ними этот мальчик вытянулся струною, будто вслушиваясь в тихий трепет шёлковых лепестков под дыханием морского ветра.
Смотрит и поёт:
Фиорино-о фиорино-о
Издали, как удары огромного тамбурина, доносятся глухие вздохи моря. Играют бабочки над цветами, Пепе поднял голову и следит за ними, щурясь от солнца, улыбаясь немножко завистливой и грустной, но всё-таки доброй улыбкой старшего на земле.
Чо! кричит он, хлопая ладонями, пугая изумрудную ящерицу.
А когда море спокойно, как зеркало, и в камнях нет белого кружева прибоя, Пепе, сидя где-нибудь на камне, смотрит острыми глазами в прозрачную воду: там, среди рыжеватых водорослей, плавно ходят рыбы, быстро мелькают креветки, боком ползёт краб. И в тишине, над голубою водой тихонько течёт звонкий, задумчивый голос мальчика:
О море море
Взрослые люди говорят о мальчике:
Этот будет анархистом!
А кто подобрей, из тех, что более внимательно присматриваются друг ко другу, те говорят иначе:
Пепе будет нашим поэтом
Пасквалино же, столяр, старик с головою, отлитой из серебра, и лицом, точно с древней римской монеты, мудрый и всеми почитаемый Пасквалино говорит своё:
Дети будут лучше нас, и жить им будет лучше!
Очень многие верят ему.