A-а, вы опять тут? Зайцами ехать удумали?
Мы бросились прочь и не успели сбежать на берег, как пароход загудел и отчалил. Он уходил со своими светлыми окнами и фонарями, а вокруг нас становилось темнее, темнее, и мы с Колей поняли, что пришла ночь.
Будет ещё пароход? спросил я.
Из города.
А в город?
А в город утром, грустно ответил Коля.
Знаешь, сказал я, идём к бабушке Ниловне. Мы с мамой у ней прошлый год жили. Она нас пустит.
Изба Ниловны стояла недалеко, окнами на Волгу, и мы дошли скоро: я и в темноте хорошо различал дорогу. Ниловна не сразу меня узнала, а потом зажгла лампу и, пока я рассказывал, как мы очутились в Беленьких, всё трясла головой и твердила:
Ой, бедокуры, ой, бедокуры!
Она напоила нас парным молоком, постелила в передней горнице на полу овчинный тулуп и велела ложиться спать.
Мы с Колей подвернули под головы большущий воротник тулупа, прижались друг к другу спинами и быстро согрелись. Но сон ко мне не приходил, и я чувствовал, что Коля тоже не спит.
Очень ясно я увидел свою комнату с кроватью, покрытой синим мохнатым одеялом. На кровати сидела мама и плакала, а отец стоял у печки и сердито говорил:
Вот твоё воспитание: растёт бессовестный балбес!
«Бессовестный балбес» это отец говорил обо мне. Но он ошибался, совесть меня мучила: мне было страшно жалко маму и стыдно, что она из-за меня плачет. Я сам чуть не заплакал в тулуп и опять ясно-ясно услышал мамин голос:
Нет, он не такой плохой мальчик.
Голос был настолько отчётлив, что я приподнял голову. Дверь в горницу отворилась, и вошла Ниловна с лампой, а за нею мама.
Я схватил Колю за руку, и мы вместе вскочили.
Мама! крикнул я.
Ну что, рыболовы? сказала мама негромко и так нежно, как не говорила никогда в жизни.
Я бросился к ней. Она обняла меня. Я шепнул ей тихонько, чтобы никто, кроме неё, не слышал:
Ты меня простишь?
Она крепче прижала меня к себе.
Как же ты нас нашла? спросил я.
Это моё дело, как нашла, ответила мама, взглянув на Колю, и покачала головой.
Вдруг она сказала:
Тише! Слушайте.
Мы притихли. Издалека доносились то короткие, то долгие гудки парохода, как будто он о чём-то просил.
Пассажирский лодку требует, сказала Ниловна.
Он идёт в город? спросила мама.
Снизу, в город.
Ну, живо, собирайтесь! сказала мама. Если поспеем на лодку может, пароход нас посадит.
Она поцеловалась с Ниловной и велела нам поблагодарить её за приют.
Спасибо, сказал я.
Спасибо, сказал Коля.
Мы
вышли в темноту. Богатый, большой пароход, весь в огнях, приближался тихим ходом. Гудок опять заревел. В ответ на берегу, около конторки, замахали слабым жёлтым огоньком фонаря.
Мы побежали на огонёк.
Человек в лодке, приладив фонарь к носу, поднял весло, чтобы оттолкнуться от берега.
Подождите! крикнула мама. Возьмите, пожалуйста, нас! Может быть, пароход посадит. Нам нужно в город.
Ладно, скорей! раздался грубый голос.
Я сразу узнал по голосу матроса, который прогнал нас с конторки. Я толкнул Колю, а Коля меня: он тоже узнал матроса.
Мы забрались в лодку, сели на боковые скамеечки: мама с одного бока, я и Коля против неё, для равновесия, а на поперечную скамью сел в вёсла матрос. Он грёб сильно, отрывистыми короткими ударами, и вёсла легко, как поплавки, выскакивали из воды, вспыхивая жёлтым отблеском фонаря. Мелкая волна булькала о днище лодки. Кругом лежала тьма. Далеко-далеко во тьме хлопал по воде колёсами и шумно сопел пароход. Постепенно его свет начал достигать лодки. Я увидел всполошённые лица Коли и мамы, а матрос сидел к пароходу спиной, и у него только просвечивали концы длинных усов.
Вдруг он уйдёт? сказала мама испуганно.
Кто это? спросил матрос.
Пароход.
Он уйти не может, гордо сказал матрос: он на мой сигнал ответил.
На какой сигнал? спросил я тихо.
Я ему огнём помигал, что, мол, ожидай, выходим.
Пароходные огни росли, росли, лодка вошла в их разноцветные отражения, танцевавшие в воде, мамино лицо становилось попеременно розовым, зелёным, жёлтым. Шум и свист пара накатывались на лодку, уже слышны стали крики с парохода, и нас страшно быстро потащило к его борту.
Ах! вскрикнула мама.
Матрос бросил вёсла, прыгнул на нос лодки, поднял руки. Мы пронеслись мимо остановившегося колеса парохода. Оно было огромное, выше матроса в три раза, и с его красных плиц лилась и капала вода, забрызгав меня и маму. На нас пахнуло горячим, душным запахом машинного масла, нефти, потом вдруг вкусных щей. Над нами, в узенькой ярко-красной дверке, показался повар и вытер полотенцем пот с лица. Опять пролетели мимо круглые светлые огни, и мы обрушились в темноту и остановились.
Матрос держался обеими руками за нижнюю ступеньку железного трапа, почти повиснув на нём, и кричал, задрав голову:
Есть пассажиры! Принимаешь?
Сколько? прокричали с кормы парохода. Давай скорей!
Пароход немного сработал колёсами, чтобы не уносило течение. Лодка начала нырять на волнах, матрос то подтягивался на трапе, то опускался, выпрямляя руки.
Ну, полезай, живо! скомандовал он нам.
Он подсадил одной рукой сначала Колю, потом меня, и, когда я схватился изо всей силы за трап, он шутя хлопнул меня сзади широкой ладонью и прикрикнул: