Но времена не выбирают - в них живут и умирают. Вот и Василию выпало жить в одно из самых жестоких и страшных времён в истории Руси. И эта жизнь научила его жёстко контролировать свои эмоции, научила взвешивать каждое просящееся на выход слово, каждый поступок. Как же много его ровесников сгинуло в кровавой круговерти смутных времён - спалив свои молодые не прожитые жизни в безумном горниле гражданской, сгинув без вести от мала до велика раскулаченными семьями во тьме пермской и сибирской тайги, растворившись в лесах и болотах бесконечных котлов первого, трагически неудачного года войны!
И у Василия тоже были свои претензии к советской власти. В лице батюшки родимого Александра свет Фёдоровича. Александр Фёдорович советскую власть не любил и при этом был на язык несдержан. И в итоге закономерно сгинул лет за 5 до войны на лесоповале. Василия и семью по такому случаю не репрессировали - ибо сын за отца не отвечает (сам Отец Народов так сказал). Но как ни верти - а отец родной всё-таки, хоть и враг народа.
Но когда за Расею стоять - своя обида не в счёт. Немца сперва сломать надо, а там уж и между собой посчитаемся. Так думал Василий - и так же думали миллионы таких же василиев на всей многотысячекилометровой, фонтанирующей кровью и прогибающейся всё ближе и ближе к Москве и Волге линии фронта, разделившей от Баренцева моря до моря Чёрного два мира, две цивилизации, два образа будущего. И потому раз за разом бросались в самоубийственные штыковые атаки на грохочущие бронёй танки, и раз за разом выходили - выползали по лесным дебрям из очередных котлов, и били, били, били врага - чаще всего неумело, но отчаянно и зло. Били - хотя война была уже совершенно очевидно ими проиграна. Били - хотя по
всем канонам европейской военной, проверенной веками науки, давным-давно должны были уже капитулировать. И от этого бессмысленного по меркам врага их сопротивления враг зверел всё больше и больше, вымещая злобу от затянувшейся войны и огромных потерь на подпавшем под его власть мирном населении и тех, кому не посчастливилось попасть к нему в плен. Вести об этом доходили на другую сторону огненной черты - и с каждым месяцем, с каждым днём эта война становилась всё ожесточённее, делая невозможным примирение даже гипотетически.
И посему, вопреки боязливым фантазиям Виктора Борисовича, Василий не колебался ни минуты - вернуться на войну или остаться там, в сытом и благополучном будущем (а что этот мир неизмеримо более благополучен, чем тот, в котором довелось жить ему, Василий понял мгновенно, с первого взгляда, невзирая на все жалобы явно зажравшегося внучка). Скорее всего, Василий смог бы устроиться в этом мире XXI века очень даже неплохо - руки и голова на месте, всё остальное приложится. Но его место было здесь - на этой войне. Это был его долг и его судьба. И потому Василий сейчас пробирался на восток по весеннему лесу, сетуя в душе на несуразного своего потомка, пыхтевшего на всю округу как паровоз на станции Вологда-Товарная.
Глава 8. Бег.
Но человек, как всем известно, не свинья - ко всему привыкает. Вот и Виктор Борисович постепенно как-то отпрукался, втянулся - и начал замечать окружающую действительность.
Действительность же как-то не особо хотела подпитывать восторженные чувства первого в истории попаданца из XXI века в эпоху Второй Мировой. Как ни озирался вокруг себя Виктор Борисович - ничто, ну абсолютно ничто не отличалось от привычного ему весеннего подмосковного леса. Такие же кучи прошлогодней листвы, такие же сугробы чёрного ноздреватого снега, такой же оголтелый птичий гомон сверху и снизу, и со всех сторон. Не было нигде фрицев со шмайсерами, и заградотрядов НКВД, и товарища Сталина с товарищем Берией, жаждущих приобщиться к мудрости потомков в лице Виктора Борисовича.
А вот налипшие на берцы пласты весенней грязи - были. Пропотевшая под ставшим вдруг тяжеленным рюкзаком спина - была. В общем, в один прекрасный момент это размешивание ногами дерьма вместо исполнения обязанностей спасителя СССР и всего прогрессивного человечества начало Виктора Борисовича несколько напрягать. Виктор Борисович, поддёрнув рюкзак с драгоценным ноутом, рванул за дедом. Нагнав, схватил за тощее, затянутое в грязный ватник плечо. И успел даже исторгнуть из раскрытого рта возмущённое: «А долго ....»
И тут же что-то жёсткое залепило рот Виктора Борисовича, грубо помешав изложить накопившиеся претензии. Скосив глаза, Виктор Борисович увидел корявую дедову длань, беззастенчиво лишившую его естественного для любого человека XXI века права на свободу слова. Дед же зашипел Виктору Борисовичу прямо в ухо: «Молчи, дурак ... слышишь?»
Виктор Борисович, глотая слюну мгновенно пересохшим ртом, честно прислушался. И не услышал ничего. Дед, очевидно по выражению глаз внучка уловив его глухоту, всё таким же придушенным шипом попавшей в ловушку европейских колонизаторов африканской животины продолжил: «Табачиной несёт ... немецкая табачина ... не наша махра ...»
Виктор Борисович принялся судорожно, как ковидный больной в Коммунарке, втягивать и пропускать через ноздри воздух. Что-то такое через сладкий запах апрельского леса конечно просачивалось ... что-то на грани чувствительности. Но распознать в этом чём-то разницу между «советской махрой» и «немецким табаком» ... нет, эта задача была явно не для слабого нюха горожанина XXI века ...