Отец и сейчас чувствовал себя как-то неловко. Не мог себе простить, что надоедал той доброй женщине в такую неподходящую минуту. Но делал он это ради меня, и я с благодарностью
обнял отца...
Швейцарская марка принесла мне счастье не на один день. Я долго не мог нарадоваться. И, конечно, она стала украшением моей коллекции. Первая и пока единственная зарубежная марка! Именно поэтому память и сохранила так четко, на всю жизнь, обстоятельства, при которых она попала ко мне...
Пришла весна, наступило лето. Я начал выздоравливать и понемногу уже выходил на улицу, гулял возле дома. Но, несмотря на выздоровление, я продолжал заниматься марками. Ты же знаешь, какая это заразная штука.
Единственная зарубежная марка не давала мне покоя, и мне ужасно хотелось заполучить их еще. Но где? Подумав, я все время возвращался к той женщине с Лабораторной улицы.
«У нее, может, и есть, размышлял я. Раз она получила письмо из Швейцарии, то могла получать и из других стран. И марки могли сохраниться. Все бывает».
Лабораторная, 12 это же почти рядом с нами. Всего-то пройти полквартала и сразу за углом ведь Лабораторная пересекает нашу Предславинскую.
От ребят с Лабораторной я узнал, что ту женщину, что дала отцу марку, зовут Мария Александровна. Я часто ходил возле ее дома, но зайти не решался. Не до меня ей было!..
Но однажды ребята сказали мне, что дочери Марии Александровны, наконец-то, вернулись выпустили их из тюрьмы.
Обрадовался я ужасно. Ну, теперь можно! Теперь удобно! Мал я был и глуп. Радовался главным образом не потому, что люди из тюрьмы вышли, а потому, что теперь удобно было о марках у Марии Александровны спрашивать.
На следующий же день я пошел к ней. Набрался духу, поднялся на второй этаж, постучал. Щелкнул замок, и в дверях появилась женщина молодая, с высоким лбом. Наверное, одна из дочерей, что в тюрьме сидели.
Я стушевался и робко пробормотал:
А Марию Александровну можно?
Она улыбнулась:
Конечно! Почему же нет?
И громко позвала:
Мама! Это к тебе. Молодой человек какой-то.
Послышались легкие шаги, и вот передо мной Мария Александровна. Такая же, как и описывал ее отец. Седая, в возрасте, держится прямо. Лицо красивое, гордое такое. А глаза приветливые и ласковые.
Здравствуйте, говорю я, а сам краснею: не знаю, что дальше говорить.
Здравствуйте, отвечает она мне и смотрит выжидающе, с интересом. Поборол я тогда боязнь и говорю:
Я сын почтальона, которому вы швейцарскую марку дали. Помните? Вы мне еще привет передавали...
Здесь Мария Александровна с дочерью как засмеются весело, звонко так.
Ой, смеется дочь, я и не знала, мама, что у тебя такой кавалер и что ты ему приветы передаешь.
Понял я, что ерунду ляпнул, от стыда готов провалиться был. Но они заметили мое смущение и сразу перестали смеяться.
Да ты заходи, заходи, опомнилась Мария Александровна. Что же это мы на пороге стоим... Как же, помню, конечно. Передавала тебе привет. Ты болел тогда, кажется. А теперь, вижу, здоров. Прекрасно.
Завели они меня в комнату, посадили за стол, чаем стали угощать. Расспрашивают обо всем. Отошел я немного, набрался смелости да и высказал, наконец, просьбу свою.
Мария Александровна озабоченно сморщила лоб. Вздохнула.
Эx! говорит, He смогу я, пожалуй, ничем тебе помочь. Нет у меня больше зарубежных марок.
И так она искренне была расстроена этим, что я даже пожалел о своих словах. Не привыкла она, видимо, людям отказывать.
Потом говорит:
Может, тебе обычная марка сгодится? Я сейчас поищу. У тебя, поди, нет такой.
И начали они вдвоем с дочкой искать. Долго перебирали какие-то бумаги, старые письма. Сижу я сам не рад, что столько хлопот им доставил. Начал, было, о том, чтоб не искали не стоит, мол, беспокоиться, а Мария Александровна и слушать не захотела.
Как это! Ты же шел, надеялся, а уйдешь ни с чем. Не годится так.
Наконец, нашли они две марки. Дают мне. Глянул я обе у меня уже есть. Но не смог я сказать им этого. Столько они искали и так хотели мне приятное сделать! Слукавил я:
О! говорю. Таких как раз и нет. Спасибо огромное!
Очень они были довольны тем, что угодили мне.
Прощаясь, Мария Александровна сказала:
Ты заходи как-нибудь, Ваня. Может, что и будет для тебя. Только обязательно заходи, не стесняйся.
Но я, конечно, постеснялся надоедать им и не зашел. А когда через два месяца решился заглянуть, то узнал, что они уже там не живут переехали в другой город.
Так я их больше и не увидел...
...Шли годы. Бурные, незабываемые. Тысяча девятьсот пятый... Первая империалистическая война... Революция... Гражданская война... Не до марок тогда было, и я на время забыл о них. В первую империалистическую на фронт попал. Контузило. В госпитале лежал. Тут же, в Киеве. Затем
в восстании арсенальцев участвовал. Воевал с Центральной Радой, с петлюровцами, с другими бандами. В общем, дел хватало...
А в 1923 году, когда все бои отгремели, работал я в Киевском горкоме партии пропагандистом. Я тогда уже коммунистом был.
Однажды пришел ко мне домой один товарищ из горкома, пожилой уже человек, партиец с большим стажем. Поговорили мы, и пошел я его провожать. Идем по Предславинской, поворачиваем на Лабораторную. Проходим мимо двенадцатого дома, и вдруг он говорит мне: