Саша почувствовал себя вдруг словно в музее торжественно и немного взволнованно.
У окна стояла этажерка. Саша сначала подумал, что на ней ровными плотными рядами стоят книги. Но нет, на этажерке не было ни одной книги. Это были альбомы. С марками.
У Саши разбежались глаза. Это было что-то необычайное! Сказочная, фантастическая сокровищница марок. Квадратные, треугольные, продолговатые. Всех цветов, которые только есть на свете. Огромные, величиной с открытку, и крошечные, не больше ногтя на мизинце. С зубчиками и без зубчиков.
Иван Васильевич счастливо улыбался, глядя, с каким восхищением рассматривает его коллекцию Саша. Оба молчали, лишь изредка Иван Васильевич кратко пояснял:
Гвиана... Венесуэла... Австрия... Куба...
Но вот Саша развернул один из альбомов и удивленно поднял брови. В альбоме была всего лишь одна страница, прикрытая прозрачной бумагой. Посередине страницы, в картонной рамочке под целлофаном, была приклеена одна-единственная марка. Небольшая, невзрачная, сильно потертая, да так что даже трудно было разобрать, что
на ней изображено. Внизу едва виднелось слово «Helvetia» и было написано:
«Швейцария. 1904 год».
О, сынок, это бесценная марка!.. И не потому, что очень старая ей больше пятидесяти лет. Это не просто марка. Это... Впрочем, я должен рассказать тебе историю, чтобы ты все понял.
Старик сел в кресло и на минуту замолчал, словно раздумывая или вспоминая что-то.
Давно это было... Я еще совсем маленьким тогда был, но помню все, как будто это было вчера. Жили мы в ту пору вот в этом самом домике Вон тот старый клен во дворе мой отец собственноручно при мне посадил. Тоненькое было деревце, малюсенькое отцу до плеча, а теперь смотри с трехэтажный дом выросло.
Отец мой почтальоном работал. Видимо, поэтому и начал я в детстве марки собирать. Отец меня к этому приучил.
Было это в 1904 году. Я тогда болел очень. Полгода, помню, лежал, не вставая. И отец, чтобы как-то развлечь меня, начал приносить мне марки. Он их выпрашивал у тех, кому разносил письма. Марки были, конечно, проштемпелированные, использованные уже. Их отклеивали или, чтобы не возиться, просто отрывали вместе с частью конверта. Я тогда здорово научился отлеплять марки от конвертов. Мастером был. Отпарю над чайником, ножичком осторожно подрежу и готово. Не было марки, которую я бы не смог отклеить. Вскоре начала собираться небольшая коллекция. Я не на шутку увлекся этим делом. Марки были тогда моим самым большим и, я бы даже сказал, почти единственным развлечением в жизни. Сам понимаешь лежишь целый день в одиночестве, ни погулять, ни побегать. Только и ждешь, что придет отец и принесет новую марку.
И вот однажды приходит отец веселый, довольный. И, не раздеваясь, прямо с порога ко мне.
Ну, Ванюша, у нас с тобой сегодня праздник! Какую я тебе марку принес! Заграничную! Швейцарскую! Вот, смотри!
И показывает. Я даже подскочил на кровати от радости. Ведь это была моя первая в жизни заграничная марка! Тебе может показаться смешным мое тогдашнее волнение. Да, конечно, сейчас достать заграничную марку пустяк. У тебя их, пожалуй, уже не одна.
Но тогда... Да еще в таком районе, где жили рабочие, железнодорожники и мелкие торговцы. Какая у них могла быть переписка с заграницей? У них, наверное, и знакомых дальше Жмеринки не водилось.
А тут Швейцария. Страна, о которой я тогда еще толком и не слышал ничего.
Папа, да как же тебе удалось ее достать? Где? кинулся я расспрашивать.
Э-э, сынок! Совсем неожиданно и случайно... Беру я, значит, сегодня утром письма на почте. Сортирую, раскладываю по адресам. Смотрю, среди них одно международное. Заинтересовался я: ведь это на нашей почте редкость не помню даже, когда и было такое. Моментально о тебе подумал и давай марку рассматривать. Действительно швейцарская. Вот, думаю, для Ванюшки моего заполучить бы ее. Но уверенности нет. Дадут ли? Люди разные бывают. Другие даже слушать не хотят не приставайте, мол, с глупостями и дверь закройте, а то дует... Иду я, значит, по адресу. Лабораторная, 12, квартира 14, флигель, второй этаж. Открывает мне женщина, пожилая уже, с сединой, интеллигентная такая. Я ее до этого лишь несколько раз видел. Знаю только, что живет здесь недавно, и что у нее две взрослых дочери. Даю ей письмо. Увидела она, обрадовалась, засуетилась. «Господи, говорит, да это ж от Володи. Вот спасибо вам. Я так ждала...» И дрожащими руками конверт вскрывает. А я стою, не ухожу. Наконец, решился: «Простите, говорю, нельзя ли у вас марку попросить? Для сына. Он у меня болен сейчас. Марки собирает...»
Встрепенулась она: «Пожалуйста, пожалуйста», и отрывает мне часть конверта с маркой. «Вы уж сами, говорит, дома отклейте, а то я, боюсь, порву ненароком, испорчу. И передавайте привет вашему сыну. Пусть скорее выздоравливает». Так и сказала. Добрая, видать, душа... Выхожу я и встречаю у подъезда дворника. Я с ним хорошо знаком. Маркой хвастаюсь, рассказываю, кто дал, а он мне: «Знаешь, говорит, несколько дней назад, как раз на Новый год, арестовали обеих дочерей той жилички. Говорят, против царя они. Революционерки». Я так и охнул. Со стыда чуть не сгорел. У женщины такое горе, а я к ней со своими глупостями... И поди ж ты человек! Другая б на ее месте и говорить со мной не стала. До того ли! А она еще и мне посочувствовала что болен ты. И добрым словом согрела. Мало таких людей на свете...