Шрифт
Фон
Обвинение
И твой мне милый лик запечатлен виной.
Неотразимое готов обвиненье.
Да ты виновна предо мной
В невольном, страшном похищеньи.
Одним сокровищем я в мире обладал,
Гордился им, над ним рыдал.
Его таил от взоров света
В непроницаемой глуши,
Таил под рубищем поэта
На дне измученной души.
Ты унесла его лукаво:
На лоно счастья мне голову склоня,
Ты отняла навеки у меня
Моё великое, единственное право:
То право никогда, кончая жизни путь,
С усмешкою горькою на прошлое взглянуть,
На всё, что рок мне в мире заповедал,
На всё, что знал и проклял я,
И с торжеством сказать друзьям моим: друзья!
Вот жизнь моя. Я счастия не ведал
Теперь застенчиво я буду умирать.
Начав минувшего черты перебирать,
Блаженства образ я увижу
Среди моих предсмертных грёз
И мой последний час увижу
Среди моих предсмертных грёз
И мой последний час унижу
До сожаленья и до слёз,
И в совести упрём родится беспокойный:
Зачем я, счастья недостойный,
Сосуд его к устам горящим приближал?
Зачем не умер я в тоске перегорая?
Зачем у неба похищал
Частицы божеского рая?
И боязливо я взгляну на небеса
И остывающей рукою
С последним трепетом прикрою
Слезами полные глаза.
Юной мечтательнице
Милое созданье! Мечтая,
Веруешь ты в счастье. Каждый шаг
Для тебя надежда золотая.
Думаешь: вот это будет так,
Это эдак; думаешь: природа
Заодно с твоим желаньем; ждёшь.
Что часы, где нужно, сбавят хода,
День помедлит, если он хорош;
Ну, куда ему спешить? Догонит
Срок свой после! А уж он и прочь,
И глухая сумрачная ночь,
Как могила, всё в себе хоронит,
И смотря, как набегает тень
На твои слезящиеся очи,
Становлюсь я сам темнее ночи,
И досадно мне, что я не день:
Я бы медлил, как тебе угодно,
Или шёл скорей уж заодно,
Для меня же это всё равно:
И спешки и медлю я безплодно.
не свожу я глаз с очей твоих,
Слушая твои мечтанья сказки;
Кажется, с устами вместе, глазки
Мне твои рассказывают их;
Кажется, я слушаю глазами,
Понимая этот милый бред
Не умом, но сердцем прошлых лет,
И подчас расхлынулся б слезами.
Но довольно! Их давно уж нет.
Понимаю этот лепет странный:
Он проникнут негой и огнём;
Понимаю речь идёт о нём
Имени не нужно безымянный!
Он да, он кого твой ищет взор
Там и здесь. Все свойства неземные
Ты ему приписываешь Вздор!
Всё пустое! За мечты златые,
Может быть, заплатишь ты потом
Горько, существенностию «Что же?
Не открыть ли истину ей?» Боже!
Нет! Мне жаль. Пускай хоть райским сном
Насладится! Нет! И между прочим
Думаю: храни её, творец!
Что же я такое? Не отец
Для неё, однакож и не вотчим,
И не бич. В развитии этих лет
Над кипучим жизненным истоком
Ощипать очарованья цвет
Ледяным, убийственным уроком!
И урок подействует ли? Нет!
Он её напрасно лишь помучит.
Осени поверит ли весна?
Мне ль учить? Есть мачеха: она
Жизнию зовётся та научит;
И кривая голова тогда,
Я рассказ мечтательницы милой
Слушаю, и шопотом: да, да
Говорю, а та с растущей силой
Продолжает дальше, дальше все.
Слышится, как сердце у нее
Разбивает юных персей крепость,
И из уст рассказчицы блажной
Чудная, прекрасная нелепость
Неудержимой катится волной.
К бывшим соученикам (По случаю приезда старого наставника)
В краю, где природа свой лик величавый
Венчает суровым сосновым венцом
И, снегом напудрив столетние дубравы,
Льдом землю грунтует, а небо свинцом;
В краю, где, касаясь творений начала,
Рассевшийся камень, прохваченный мхом,
Торчит над разинутой пастью провала
Оскаленным зубом иль голым ребром,
Где в скучной оправе, во впадине темной,
Средь камней простых и нахмуренных гор,
Сверкает наш яхонт прозрачный, огромной
Одно из великих, родимых озер;
Где лирой Державин бряцал златострунной,
Где воет Кивача «алмазаная гора»,
Где вызваны громы работы чугунной,
Как молотом божьим, десницей Петра,
Где след свой он врезал меж дубом и сосной,
Когда он Россию плотил и ковал
Державный наш плотник, кузнец венценосный,
Что в деле творенья творцу помогал.
Там, други, помилости к нам провиденья,
Нам было блаженное детство дано,
И пало нам в душу зерно просвещенья
И правды сердечной живое зерно.
С тех пор не однажды весна распахнулась,
И снова зима полегла по Руси;
Не раз вокруг солнца земля повернулась,
И сколько вращалась кругом на оси!
И много мы с ней и на ней перемчались
В сугубом движеньи по жизни вперед:
Иные уж с пылкими днями расстались,
И к осени дело, и жатва идет.
Представим же колос от нивы янтарной,
Который дороже весенних цветов!
Признательность, други, души благодарной
Один из прекрасных, чистейших плодов:
Пред нами единый из сеявших семя;
На миг пред своими питомцами он:
Созрелые дети! Захватим же время
Воздать ему вкупе усердный поклон,
И вместе с глубоким приветом рассудка
Ему наш сердечный привет принести
В златую минуту сего промежутка
Меж радостным «здравствуй» и тихим «прости»!
И родине нашей поклон и почтенье,
Где ныне, по стройному ходу годов,
За ними другое встает поколенье
И свежая спеет семья земляков
Да здравствует севера угол суровый,
Пока в нем онежские волны шумят,
Потомкам вторится имя Петрово,
И дивно воспетый ревет водопад.
Нетайное признание
Давно сроднив с судьбой моей печальной
Поэзии заносчивую блажь,
Всегда был рад свой стих многострадальной
Вам посвящать усердный чтитель ваш.
И признаюсь: я был не бескорыстен;
Тут был расчет: я этим украшал
Непышный склад мной выраженных истин,
И, славя вас, себя я возвышал.
Что та, кого я славил, не уронит
Моей мечты, я в том был убежден,
И как поэт всегда был вами понят
И тем всегда с избытком награждён.
Да! И на ту, кому самолюбиво
Часть лучших дум моих посвящена,
Всегда могу я указать нелживо
и с гордостью воскликнуть: вот она!
Достоинство умел я без ошибки
В вас ценить, к кому ж сказать ли? да!
Умел ценить и прелесть той улыбки,
Что с ваших уст слетала иногда.
И голосу сознания послушен,
Я чту в себе сан вашего певца.
Скажу при всех: я к вам неравнодушен
И был, и есмь, и буду до конца.
Не льщу себе: могу ли тут не видеть,
Что я стою со всеми наравне?
Вас любят все. Холодностью обидеть
Вас можно ли?.. Но нет хотелось мне
Не то сказать С вниманьем постоянным
Вам преданный и ныне так, как встарь,
Проникнут я вам чувством безымянным,
И потому не вставленный в словарь.
О нём молчать я мог бы но к чему же
То чувство мне, как плод запретный, крыть,
Когда при всех, и при ревнивом муже,
О нём могу я смело говорить?
Оно не так бессмысленно, как служба
Поклонников, ласкателей, рабов;
Оно не так бестрепетно, как дружба;
Оно не так опасно, как любовь.
Оно милей и братского сближенья
И уз родства, заложенных в крови;
Оно теплей, нежнее уваженья
И может быть возвышенней любви.
Шрифт
Фон