Шрифт
Фон
Перед бокалами
Кубки наполнены. Пена, как младость,
Резвится шумно на гранях стекла.
Други! Какая ж внезапная радость
Нас на вакхический пир собрала?
Радость? О нет! Если б с горнего неба
Луч её в сердце случайно запал
Прочь все напитки, хотя бы нам Геба
Вышла поднесть олимпийский фиал!
Прочь! Не хотим! Оттолкнём её дружно!
Радостью дух наш да полнится весь!
Двух упоений сердцу не нужно;
Вкусу обидна преступная смесь.
Если ж кто может струёй виноградной,
Бурно кипящей и искристо хладной,
Радость усилить и, грудь пламеня,
Сердцу подбавить вящую сладость,
Други! То бедная, жалкая радость;
Радость такая горю родня.
Кубки высокие, полны шипенья,
Блещут, и круг умножается наш.
Други! Ужели в бедах утешенья
Ищем мы ныне на празднике чаш?
Нет! лютой горести зуб всегрызущий
Душу терзал бы средь оргии пуще.
Духа в печали вино не свежит:
Злая настигнет и злобно укусит,
Если кто в битве с судьбиною трусит
И малодушно за чашу бежит.
Сердцу покоя вином не воротишь:
Горе увидишь и в самом вине;
С каждою каплею горе проглотишь,
Выпьешь до капли, а горе на дне.
Над ж кто в страхе над жизненным морем
Дух врачевал свой кипучим клико,
Други, поверьте, тот хвастал лишь горем,
Скорби не знал, не страдал глубоко.
нет! Мы не в радости, мы и не в горе
Действуем видно в сём дружном соборе:
Жизнь мы сухую сошлись окропить
и потому равнодушно, спокойно,
Так, как мужам средь беседы пристойно,
Будем степенно, обдуманно пить!
Устарелой красавице
Пережила, Аглая, ты
Младые, розовые лета,
Но и теперь цела примета
Твоей минувшей красоты,
Достойно звучного напева;
Сгубило время наконец
Твой прежний скипетр и венец.
Но и без них ты королева!
И, обходя цветущих дев,
Красе их лёгкой не во гнев,
Знаток изящного, глубоко
О дольной бренности скорбя,
Своё задумчивое око
Возводит часто на тебя.
Так храма славного руины
Наш останавливают взор
Скорей, чем мелкие картины
И зданья лёгкого в узор.
Блеск отнят; краски отлетели:
Всё ж этот мрамор Парфенон,
Где ж слава спит былых времён,
Гнездясь в кудрявой капители
Между дорических колонн.
И тщетно всё
Казалось мне: довольно я томился.
Довольно мне, сказал я, милых петь!
Мой день любви навеки закатился
И бог с ним! Пусть! его о нём жалеть?
Пришла пора степенного раздумья;
Довольно мне струной любви бренчать
И титулом торжественным безумья
Ребяческую глупость величать!
Заветных ласк вовек не удостоен,
Я начал жить без тайных сердца смут,
Бесстрастно твёрд, безрадостно спокоен
Что счастье? Вздор! Без счастия живут.
Я забывал минувшие страданья,
И молодость отправя в тёмну даль,
Я ей сказал: «прости» не «до свиданья!»
Нет, мне тебя, напрасная, не жаль.
Я оценил и тишь уединенья,
Отрадный сон и благодатный труд,
И в тайный час слезами вдохновенья
Я доливал мой жизненный сосуд.
Без бурого, мучительного пылу
Я созерцал все мира красоты
И тихую высматривал могилу,
Венок и крест и вдруг явилась ты!
И долго я упорствовал безмолвно,
Пред чувствами рассудка ставил грань,
И к сердцу я взвывал: ну, полно, полно!
Не стыдно ли? Уймися, перестань!
И холодом притворного бесстрастья
Я отвечал вниманью твоему;
Замкнув глаза перед улыбкой счастья,
Я всё хотел не верить ничему.
И тщетно всё: я трепетного сердца
Угомонить, усовестить не мог.
И тщетно всё: под маскою безверца
Луч веры тлел и сказывался бог.
Кокетка
С какой сноровкою искусной
Она, вздыхая тяжело,
Как бы в задумчивости грустной,
Склонила томное чело
И, прислонясь к руке уныло
Головкой хитрою своей,
Прозрачны персты пропустила
Сквозь волны дремлющий кудрей,
Храня средь бального сиянья
Вид соблазнительный страданья!
Но вихрем вдруг увлечена,
Стреляя молниями взгляда,
С немым отчаяньем она
Летит в Харибду галопада,
Змеёю гнётся в полкольца,
Блестит, скользит, мелькает, вьётся
И звонко, бешено смеётся,
Глотая взорами сердца;
И вьются в ловком беспорядке
И шепчут шорохом надежд
Глубокомысленные складки
Её взволнованных одежд.
За что ж прелестницу злословью
Ты предаешь, о злобный свет?
Добыт трудом и куплен кровью
Венок нелёгких ей побед.
В сей жизни горестной и скудной
Она свершает подвиг трудный:
Здесь бледность ей нужна была
И вот она себя терзала,
Лишала пищи, сна не знала
И оцет с жадностью пила.
Там в силу нового условья
Цвет яркой жизни и здоровья
Ей был потребен между тем
Она поблекла уж совсем:
Тогда, с заботой бескорыстной
За труд хватаясь живописной,
Она все розы прошлых лет
На бледный образ свой бросала
И на самом себе писала
Возобновлённый свой портрет,
И херувима новой вербы
Потом являлась вдруг свежей,
С уменьем дивным скрыв ущербы
Убогой пластики своей.
Ей нет наград в святыне чувства.
Ей предназначено в удел
Жить не для счастья для искусства
И для художественных дел;
Влюблённых душ восторг и муку
Прилежно разлагать в науку,
Как книгу зеркало читать,
В нём терпеливо изучать
Природы каждую ошибку,
К устам примеривать улыбку,
И ясно видеть над собой
Грабёж годов, времён разбой.
Что ж? Погружённый в созерцанье
Своих безжизненных сует,
Ты понял ли, холодный свет,
Кокетки тяжкое признанье,
И оценил ли ты его,
когда страдалица порою
Играла мёрзлою корою
Пустого сердца твоего
И этот лёд насквозь пронзала,
Его добила, как гроза,
И эти дребезги бросала
Тебе ж в нечистые глаза?
И ты ль дашь место укоризне,
Что колдовством коварных сил
Она хоть тень, хоть призрак жизни
Старалась вырвать из могил.
Хоть чем-нибудь, соблазном, ложью,
Поддельной в этих персях дрожью,
Притворным пламенем в крови,
Притравой жгучей сладострастья,
Личиной муки, маской счастья,
Карикатурою любви?
Шрифт
Фон