Что ты говоришь! удивился Андрей Иванович.
Истинную правду Настоятель у нас был добрейшей души человек, незлобивый, ну и притом строгой жизни Ну, только имел тайную слабость: от времени до времени запивал. Тихо, благородно. Запрется от всех и пьет дня три и четыре. Не больше. И потом сразу бросит Твердый был человек Но однако в таком своем состоянии скучал. И потому призовет меня и говорит: «При скорби душе моя Возьми, Ваня, подвиг послушания. Побудь ты, младенец невинный, со мною, окаянным грешником». Ну, я, бывало, и сижу, слушаю, как он, в слабости своей, говорит с кем-то и плачет Дело мое, конечно, слабое: когда не возмогу, и засну. Вот он раз и говорит: «Выпей, Ваня, для ободрения. И налил рюмочку наливки Только, говорит, поклянись, что без меня никогда не станешь пить, ниже едина»
Вот оно что-о-о? протянул Андрей Иванович многозначительно
Я, конечно, поклялся. И налил он мне рюмочку наливки Так и пошло. Сначала понемножку, а потом Отец-настоятель мощный был человек: сколько, бывало, ни пьет, все крепок. А я, известно с трех-четырех рюмок с ног долой Спохватился он и запретил мне великим прещением. Ну, да уж поздно. При нем не пью, а ключи-то от шкапа у меня Стал я тайным образом потягивать Дальше да больше Уж иной раз и на ногах не стою. Он сначала думал, это я от прежнего похмелья, по слабости своей, маюсь. Но однажды посмотрел на меня проницательно и говорит: «Ванюша хочешь рюмочку?..» Я так затрясся весь от вожделения. Догадался он. Взял посох, сгреб меня за волосы и поучил с рассуждением Здоровый был, боялся изувечить Ну, это не помогло. Дальше да больше Видит он, что я от его слабости погибаю Призывает меня и говорит: «Прости ты меня, Ванюшка, но нужно тебе искус пройти. Иначе погибнешь Иди, постранствуй Примешь горя, может, исцелишься. Я тут о тебе буду молиться А через год, говорит, в это самое число приходи обратно Приму тя, яко блудного сына» Благословил. Заплакал. Призвал руфального Это значит заведующего монашеской одежей Велел снарядить меня на дорогу Сам напутственный молебен отслужил И пошел я, раб божий, августа 29-го, в день усекновения главы, на подвиг
странствия
Рассказчик опять замолчал, переводя дух и кашляя. Андрей Иванович участливо остановился, и мы втроем стояли на темной дороге. Наконец Иван Иванович отдышался, и мы опять тронулись дальше
Вот и ходил я лето и зиму. Тяжело было, горя принял и-и! в разные монастыри толкался. Где я не ко двору, где и мне не по характеру. Наш монастырь штатный, богатый, привык я к сладкой жизни. А после-то уж в штатный не принимали, а в общежительном, Кирилло-Новоезерском, и приняли, так и самому черно показалось: чаю мало, табачку и вовсе нет; монахи одни мужики Послушание тяжелое, работа черная
А ведь это не любо, после легкой жизни, сказал Андрей Иванович.
Истинно говорю: не под силу вовсе, смиренно вздохнул Иван, Иванович. Бремена неудобносимые Притом и святость в черном виде. Благолепия нет Народу много, а на клиросе петь некому Истинно козлогласование одно
А тут-то вот святость и есть! сказал Андрей Иванович с убеждением.
Нет, позвольте вам сказать, не менее убежденно возразил Иван Иванович, это вы не так говорите Монастырское благолепие не в том-с Монах должен быть истонченный, головка у него, что былинка на стебельке еле держится Это есть украшение обители Ну, таких малое число. А рядовой монах бывает гладкий, с лица чистый, голос бархатный. Таких и благодетели и женский пол уважают. А мужику, позвольте сказать, ни в коем звании почета нет.
Ну, ладно Что же дальше-то? сказал Андрей Иванович, немного сбитый с толку уверенным заявлением компетентного человека.
Да что дальше! с грустью сказал странник Ходил я год. Отощал, обносился Пуще всего страдаю от совести, просить не умею Ждал, ждал этого сроку, вот домой, вот домой, в свою келийку. Про отца-настоятеля уж именно как про отца родного вспоминал, за любовь за его. Наконец, как раз августа 29-го прихожу. Вхожу, знаете, во двор, и что-то у меня сердце смущается. Идут по двору служки наши монастырские Узнали «Что, мол, вернулся, странниче Иоанне?» «Вернулся, говорю. Жив ли благодетель мой?..» «Опоздал ты, говорят, благодетеля давно схоронили. Сподобился: с воскресным трапарем отыде. Вспоминал про тебя, плакал хотел наградить А теперь новый настоятель Варвар. И не являйся». А что, опять спохватился он тревожно, Автономова-то не видно?
И в его голосе слышались испуг и тоска.
Постойте, не туда пошли мы
Что такое?
Да уж верно я говорю: не туда!.. Подождите меня Я сбегаю, посмотрю
И он быстро исчез в темноте. Мы с Иваном Ивановичем остались одни на дороге. Когда шаги сапожника стихли, слышался только тихий шорох ночи. Где-то шелестела трава, по временам коростель хрипло «дергал», тревожно перебегая с места на место. Где-то еще, очень далеко, мечтательно звенели и ухали в болоте лягушки. Тучи, чуть видные, тянулись в вышине.
Вот любит мой товарищ ходить по ночам, жалобно произнес Иван Иванович. А что хорошего? То ли дело днем?
А он тоже в монастыре был?