Что же всё-таки сказала дочь на суде?
Таша? Она придумала, а то Анцыфериха научила её, я Анцыферихе полезный был, она сказала, что сама себе вред сделала, а я не виноватый. Ну, меня и отпустили. Зря всё у них это, так себе, напоказ, вот, дескать, глядите, как мы законы стережём! А всё обман один, законы эти, приказы всякие, бумаги, ничего этого не надо, пускай всяк живёт как хочет! И дешевле будет и приятнее. Вот я живу, никому не мешаю и никуда не лезу
А убийцы как?
Их убивать! решил Савелий. Который убил, его тоже прикончить, тут же на месте, не дури! Человек не комар, не муха, не хуже тебя, сволочь
А воры?
Чудак, откуда же воры, коли воровать нечего? Чего у меня украдёшь? Лишнего нет, значит, и зависти нет, и жадности нет. Откуда тут воры родятся? Вор от избытку; он глядит: ой, как много! Ну, и цапнет чего-нибудь
Было уже темно, ночь влилась в овраг. Трижды ухнула сова, старик выслушал её жуткие крики и, улыбаясь, сказал:
Недалеко тут живёт, в дуплище. Иной раз застигнет её солнышко, не успеет она спрятаться и торчит на свету. Я иду, язык показываю ей: что, дура? Ничего не зрит, молчит. Увидят её мелкие птицы беда ей!
Я спросил, как же он стал отшельником?
Так и стал: ходил-ходил, потом остановился. Из-за Таши всё. Анцыфериха тут хитро сыграла не допустила меня к ней после суда. «Я, говорит, всю правду знаю, и скажи мне спасибо, что в каторгу не попал, а дочери тебе не выдам». Дура, конечно. Повертелся я около неё, вижу нет, её не обойдёшь! И пошёл. Был в Киеве и в Сибири был, там большие деньги заработал, вернулся в свои места. Анцыфериху на железной дороге колёсами задавило, а Ташу она замуж выдала за фершала, в Курск. Я в этот Курск, а фершал в Персию уехал, в Узун-город. Я в Царицын, а там на пароход, потом морем ехал в Узун а Таша-то померла. Видел я этого фершала, рыжеватый такой, красноносый, весёлый. Оказался пьяница. «Ты, говорит, может, есть отец ей?» «Нет, говорю, куда мне! Просто я его в Сибири видел, отца-то». Не хотелось открываться перед ним, ~ чужой человек. Ну, прошёл на Новый Афон, чуть не остался жить там хорошее место! После вижу нет, нехорошо! Море гремит, камни ворочает, абхазы ходят, место неровное, горы кругом, а ночи такая чернота, будто тебя в смоле утопили. И жара. Пришёл сюда, да вот и живу девятый год, не зря живу. Пришёл, обстроился здесь, берёзу посадил; три года прожил кленок посадил, потом липу, видишь? Я, дружба, большой здесь утешитель людям, вот приходи в воскресенье, погляди-ка, послушай!
Он почти не упоминал имени божия, третьего слова в устах людей, подобных ему. Я спросил: много он молится?
Нет, не шибко много, задумчиво ответил старик, закрыв голые свои глаза. Сначала я здорово молился; бывало, часами стою на коленках, всё крещусь. Руки у меня пилой намотаны, не устают, и спина тоже. Тыщу поклонов могу положить не охну. А вот косточки на коленях не терпят, ноют. Потом я вздумался: чего это я молюсь,
о чём? Всё у меня есть, люди меня уважают, а я бога беспокою. У бога свои дела, зачем мешать ему? От него даже отводить надо людские пустяки. Он, бог, про нас заботится, а мы о нём нет! И я так думаю: господь живёт для больших людей, где у него время для меня, мелкого дурака? Теперь я просто так: не спится ночью, выйду из пещеры, сяду тут где-нибудь да, глядя в небеса господни, думаю: «Как он там?» Это, дружба, очень приятная занятия, до того, что и сказать нельзя, дивен сон наяву! И не устаёшь, как на молитве. Ничего я у него не прошу, да и другим не советую, а когда, вижу, надо, говорю тому, другому: бога пожалей! Вот приходи-ко, погляди, какой я полезный и ему и людям
Он говорил не хвастливо, а со спокойной уверенностью мастерового в знании своего ремесла. Голые глаза его улыбались весело, скрашивая безобразие изуродованного лица.
Зимой-то как живу? Ничего, у меня и зимой тепло. Только зимой народу трудно ходить ко мне из-за снега, бывает, сутки по двое, по трое без хлеба живу. Один раз суток восемь али больше не ел ни крошки, обессилел до того, что и память потерял. Девонька одна пришла-таки, выправила меня. Монастырская служка она была, а после вышла замуж за учителя. Это я её надоумил: «Что ты, Ленка, говорю, балуешься? К чему это тебе?» «Я, говорит, сирота». «Выходи замуж вот и конец сиротству». А тут учитель, Певцов, милый человек, я ему и советую: «Приглядись, Миша, к девушке». Да. Он её вскорости и поял. Ничего, живут. Ну, зимой я в Саров ухожу, в Оптину, в Дивеевский тут кругом монастыри. Монахи однако не любят меня, всё к себе зовут, чтобы я постригся, в старцы шёл бы, им это выгодно, приманка людям, а я не хочу, я живой, мне это не годится. Али я святой? Я, дружба, просто тихий человек
Смеясь, потирая бока ладонями, он умилённо сказал:
Зато у монахинь я милый гость! Любят они меня, эти меня любят! Не хвастаю, чистая правда. Я, дружба, женщину насквозь знаю, всякую, какую хочешь, хоть дворянских кровей, хоть купеческих, а простая баба мне насквозь видна, как моя душа. Погляжу в глаза и всё понимаю, всякое беспокойство её. Я тебе про них такие сказы могу рассказать