Максим Горький Собрание сочинений в тридцати томах Том 16. Рассказы, повести 1922-1925
Отшельник
По юго-восточному берегу оврага спутанно и густо разросся кустарник, в чаще его, под крутым отвесом, вырыта пещера, прикрытая дверью, искусно связанной из толстых сучьев, а перед дверью насыпана укреплённая булыжником площадка в сажень квадрата, от неё к ручью спускаются лестницей тяжёлые валуны. Три молодых дерева растут перед дверью пещеры липа, берёза и клён.
Всё около пещеры сделано хозяйственно и прочно, на долгую жизнь. И так же прочно устроена внутренность её: бока и свод покрыты циновками из прутьев ивняка, циновки смазаны глиной, смешанной с илом ручья; налево от входа сложена небольшая печь, а в углу аналой, покрытый, точно парчою, плотной рогожей, на аналое в железном держальце лампадка, синеватый огонёк её колеблется, в сумраке, чуть виден.
За аналоем три чёрные иконы, на стенах висят связки новых лаптей, на полу лежит лыко, вкусный запах сухих трав наполняет пещеру.
Хозяин этого жилища старик среднего роста, плотный, но весь какой-то измятый, искусанный. Лицо его, красное, точно кирпич, безобразно, левая щека разрезана от уха до подбородка глубоким шрамом, он искривил рот, придав ему выражение болезненно-насмешливое, тёмненькие глаза изувечены трахомой без ресниц, с красными рубцами на месте век, волосы на голове вылезли клочьями, и на бугроватом черепе две лысины, одна небольшая на макушке, другая обнажила левое ухо. Но старик подвижен и ловок, точно хорёк; уродливо голые глаза его смотрят ласково; когда он смеётся, увечья лица почти исчезают в мягком обилии морщин. На нём хорошая рубаха небелёного полотна, синие пестрядинные штаны, верёвочные лапти, ноги до колен в заячьих шкурках вместо онуч.
Я пришёл к нему весёлым днём мая, и мы сразу подружились, он оставил меня ночевать, а во второе моё посещение уже рассказал мне свою жизнь.
Я пильщик был, сказывал он, лёжа под кустом калины, сняв рубаху и грея на солнце грудь, мускулистую не по-стариковски. Я семнадцать лет брёвна резал, вот и рожу мне пила распахала. Так и звали меня Савёл Пильщик. Пилить это, дружба, не лёгкая занятия: машешь, машешь руками в небо, а на роже сетка, а над головой брёвна, и ничего не видать, и опилок на тебя сыплется беда! А я весёлый был, игристый, турманом жил, знаешь голуби есть турмана: взовьётся высоченно в небеса, в самую невидимую глубь, свернёт там крылья, головку под крыло и бултых вниз! Многие убиваются насмерть, об крыши, об землю. Вот эдак и я. Весёлый я был, безобидный, вроде блаженного какого, бабы, девки любили меня, ну как сахар, верное слово. Что делалось! Вспомнить радошно
И, перекатываясь с бока на бок, он смеялся звонко, как молодой, только в горле у него немного хрипело, смеху его ладно вторил ручей. Тепло вздыхал ветер; по нежным бархатам весенней листвы скользили золотистые зайчики.
Ну-кось, хлебнём, дружба, предложил Савёл. Тащи её!
Я сходил к ручью, в нём холодилась бутылка водки, выпили по стаканчику. Закусывая кренделем и воблой, старик с восхищением говорил:
Хорошо это придумано винишко!
И, облизав седые, трёпанные усы:
Ладная штука! Много я её не могу принять, а в малом качестве уважаю! Сказывают: первый водку сварил бес. За хорошее дело и бесу спасибо
Зажмурил глаза, умолк на минуту и вдруг воскликнул, протестуя:
Ну, всё-таки обидели меня, в кровь обидели! Эх, дружба, до чего же люди обижать навыкли дружка дружку даже стыдно. Щенком бездомным совесть живёт промежду нас, неприютно совести! Ну, ладно. Был я женатый, всё как следует, жена Натальей звали красивая баба, мягкая. И жили мы с ней ничего, утешно, гуляла она несколько, ну я сам человек отхожий, дома живу мало, где какая баба получше, поласковее той и пользуюсь. Дело обыкновенное, без него нельзя, а в крепкие годы ничего лучше не найдёшь. Бывало, приду домой, деньжонок принесу, того сего, а люди говорят: «Савёл, завязывай жене подол, когда из дому уходишь!» Смеются, значит. Ну, я её для приличности побью маленько, потом подарочек сделаю, приласкаю: «Дура, говорю, как же это ты насмех людям ставишь меня? Или
я тебе неприятель али недруг какой?» Плачет, конешно. «Врут они», говорит. Я сам знаю, что люди врать любят, ну однако меня не обманешь: ночь про бабу правду скажет, ночью сразу почуешь: была ли в чужих руках, али нет?
Что-то зашумело в кустах за его спиной.
П-ш! старик потряс рукою ветвь калины. Ежишко тут живёт, намедни ногу я наколол об него, иду мыться к ручью, а его в траве не видно, прямо в палец всадил себе колючку.
Он, улыбаясь, посмотрел в кусты и весь взметнулся, продолжая:
Да, дружба! Так, вот, значит, и обидели меня, да ведь как! Была у меня дочь Таша Татьяна. Ну, хвастать не буду, в одном слове скажу: всему свету радость вот какая дочь! Звезда! Наряжал я её, выйдет на улицу в праздник божья красота! Походка ли, стан ли, глаза, учитель наш Кузьмин Сундук по прозвищу, неуклюж парень родился, так он её неведомым именем называл, а выпивши до слёз доходил, всё упрашивал, чтоб я её берёг. Я берёг. А был я удачлив, этого у нас не любят, зависть была ко мне, и пустили слушок, будто я изнасилил дочь живу с ней.