И динамит, улыбнулся кондуктор испугу Козодавлева. Патроны ашхабадскому гарнизону, а динамит для Мургабстроя.
Бинамит? вырвалось сдавленно у подошедшего Зосимы. Выдернув изо рта шкворчашую трубку, он выбил из нее табак, тщательно затоптав угольки.
Н-да, пустячки комбинация! сняв осетинку и почесывая затылок, сказал Володя. Ну что же, как-нибудь два дня протерпим.
Товарищ главный, вдруг решительно заявил Зосима, ежели вы у нас такую страсть оставляете, то должны вы нам оружие выдать, разные там револьверы и саблюки тож.
Это зачем же? удивился главный. И, указывая на троих красноармейцев, стоявших около изотермического вагона, сказал: Охрана имеется. Для чего же вам вооружаться?
Да ить как знать! не унимался Зосима. Станция наша глухая, заглазная. А вдруг басмачи нападут? Разве им троим отбиться? Пустые это разговоры, что о басмачах-де уже более года ни слуху ни духу. Я басмачу не верю. Эвон она, заграница-то, указал старик на лиловые пограничные хребты Копет-Дага, поднимавшиеся не больше как в пяти верстах от станции. Они там сидят, выжидают! А как услышат о патронах и бинамите, так сейчас же сюда и махнут. Долго ли им
Зосима не успел докончить. Звонкая трель свистка главного кондуктора оглушила его. Паровоз заревел, охнул и пошел, наматывая на колеса новые сотни километров. Взлетевший на воздух клочок газеты погнался было за поездом, но не догнал и упал на раскалившиеся рельсы. И снова зной, тишина нахлынули на маленький полустанок.
Все пошло прахом
Что?
Тепло. То есть теплынь, я тебе скажу. Не смотри, что ночь.
Так разговаривали теплой ночью Зосима с одним из красноармейцев, оставленных для охраны страшного изотермического вагона. Ночью они охраняли все трое: один похаживал около вагона, двое других вышли дозорами за станцию, на железнодорожное полотно.
Красный далекий огонек семафора, казалось, висел в воздухе. Ближе, в тупике, снежно белел под рыжей луной изотермический вагон.
А что, говорю, ежели поднести к вашему вагону спичку, чай, здорово бабахнет?
Так бабахнет, что вашу станцию в порошок уничтожит!
Ну вот то-то! сказал строго, поднявшись с рельсины, Зосима. Пойти в хату табачку зыбнуть. Теперь на улице и трубку-то боязно палить. Спокойной вам ночи, служивый.
Взаимно, папаша, ответил вежливо красноармеец, тоже вставая и оглядывая безмолвные пески.
Поднявшись на высокий перрон, Зосима подошел к своей будке и с силой пнул ногой закрытую дверь. К удивлению старика, его сунуло вперед. Нога, не встретив опоры, прошла дверь насквозь. А затем дверь на глазах Зосимы рассыпалась в порошок, трухой запорошив голову и плечи. Звонко брякнулись о каменные плиты перрона упавший замок и дверная ручка.
Да воскреснет расточатся врази зашептал испуганно старик.
Он помедлил и шагнул нерешительно через порог. Внутри все было обычно, все на своих местах: в углу койка,
посередине огромный пень, заменявший Зосиме стол. Старик подошел к койке, опустился на нее и рухнул на пол. Сначала он подумал, что сел мимо. Но когда увидел все ту же труху, в которую превратилась крепкая койка, его охватил ужас.
Зосима вскочил и, крякнув смачно, словно на морозе рюмку водки выпил, что было силы лягнул пень. Нога его вошла в дерево легко, без сопротивления, словно в ворох сена. Зосима быстро, будто обжегшись, выдернул ногу. Она и наружу вышла свободно, но пень исчез на глазах у Зосимы, осыпавшись грудой щепочек и горсткой пыли.
Зосима кинулся к станции, на крыше которой, спасаясь от комнатной духоты, фаланг и скорпионов, спало начальство: чета Козодавлевых и Володя Фастов.
Иван Степанович!.. Комсомол, Володя!.. Прочкнитесь для ради бога!.. Беда! Все прахом пошло!
Чего ты орешь? спросил строго еще не заснувший Володя, наклонившись с крыши. Скорпион, что ли, укусил?
Но, взглянув на испуганное лицо старика, Фастов обеспокоился. Поднялся во весь рост, поглядел в сторону тупика. Изотермический вагон на месте, вон он синеет снежной глыбой. Рядом темная тень часового.
Чего такое произошло? спросил тоже проснувшийся Козодавлев.
Зосима с ума спятил! засмеялся, уже успокоившись, Володя.
Ничего не спятил! орал внизу Зосима. Сначала белье, потом дверь, потом койка. Все прахом пошло!
Койка, дверь Ничего не понимаю. Пойти посмотреть, что ли, проскрипел уныло Козодавлев и спустил с крыши ноги, шаря деревянную лестницу, прислоненную к стене.
Но телеграфист одним махом очутился внизу, благо крыша была низкая.
Странные ты вещи рассказываешь, Зосима, обратился он к сторожу. Все прахом, говоришь, пошло? Странновато, странновато! А ну, пошли в твою будку, посмотрим, что там случилось.
Первым, высоко подняв фонарь, вошел в путевую будку Фастов, за ним Козодавлев и Зосима.
Колдовство какое-то, братцы! стоном вырвалось у Козодавлева. В глазах его были недоумение и страх. Испуганно глядел он на мелкие, тоненькие обломки, устилавшие земляной пол Зосимовой будки. Только стены из сырцового кирпича стояли непоколебимо.
Володя быстро нагнулся и поднял с пола маленькую щепку. Это были остатки Зосимовой койки. Дерево было источено, изгрызено, нетронутым оставался только наружный слой толщиною в картон.