Мне бы вот одежду гражданскую раздобыть. Дня за три добрался бы до своих.
Что-нибудь придумаем. Женщина смотрела на Карлова выплаканными глазами. Георгий долго не мог оторваться от ее взгляда.
А вы сами-то откуда, Надежда Ивановна?
Из Ленинграда. Муж погиб на фронте в самом начале войны. А меня, полуживую, зимой сорок второго года эвакуировали вместе с другими Дорогой жизни. Через Ладожское озеро... Сын у меня там погиб, Сашенька. На минуту она замолчала. Задергались уголки губ. Пять лет ему как раз перед этим исполнилось. Ехали мы на грузовой машине. Рассвело уже, мальчик дремал у меня на руках. Вдруг два «мессершмитта»... да так низко. Видели, наверное, что женщины с детьми едут, и все равно стали обстреливать нашу колонну. Первый раз обстреляли пронесло мимо меня несчастье. А во второй раз... Прямо в голову... Она зажала лицо руками.
Разве это люди?..
Георгий стиснул кулаки, но острая боль в левой ладони напомнила о раненой руке. Он застонал сквозь зубы.
Что с вами? встревожилась женщина.
Нет, ничего... Бить негодяев надо, а я вот сижу. Попал в такое дурацкое положение.
Эй, Надежда Ивановна! Принимайте, крикнул Пузанок, и над навесом взметнулась большая охапка сена.
Хозяин идет, шепотом сказала женщина. Садитесь сюда в угол, я вас прикрою.
Георгий удивился, с какой легкостью подняла она большую кипу сена и перенесла ближе к нему.
Натренировалась уже, ответила Надежда Ивановна на недоумевающий взгляд летчика.
Прошел в дом, послышался снизу шепот.
С помощью Георгия она перетаскала сено и устроила удобное убежище.
Ну, располагайтесь поуютнее, а мы в дом пойдем.
А Пузанок не выдаст? неожиданно спросил Карлов.
Нет, что вы! Он сам несчастный.
Почему же он назвал меня русским летчиком?
Надежда Ивановна смутилась.
Это по привычке. Здесь почти все жители делят воюющие стороны на немцев и русских. К тому же русских здесь мало, в основном калмыки.
А вы давно уже тут, Надежда Ивановна?
Почти год... Когда убили Сашеньку, хотела немедленно идти на фронт. Желание мстить за мужа, за сына поддерживало меня в те ужасные минуты. А потом увидела девочку лет четырех. Два бойца пытались оторвать ее от убитой матери. Я не могла слышать эти крики, это детское отчаяние. И бросилась к девочке. Не помню, как уговорила маленькую. Но, почувствовав ласку, она обвила мою шею своими ручонками... С тех пор мы не расстаемся. У меня не хватило сил оставить ее и уйти на фронт. Нас с Лизой привезли сюда в эту станицу. Я сняла комнату у нашего хозяина. А через несколько месяцев пришли немцы.
Скоро вы там? негромко спросил Пузанок.
На дворе заметно сгущались сумерки.
Сейчас, сейчас! Попозже я коров поить приду, принесу вам поесть. Она сняла рукавицу и протянула Карлову свою маленькую, огрубевшую руку. На радостях, что вас встретила, забыла даже имя спросить.
Георгий меня зовут, Георгий Сергеевич, сказал он, с благодарностью пожимая ее руку.
Надежда Ивановна и Пузанок ушли. Было уже совсем темно. Георгий вынул начатую банку и доел сгущенное молоко. Захотелось пить. Он облизывал пересохшие губы и не знал, как утолить жажду.
Мороз заметно начал сдавать, но летчик и раньше его не чувствовал: шерстяной свитер, теплые унты и меховой комбинезон надежно согревали тело. Пить хотелось все сильнее, Георгий проделал в соломенной крыше небольшую дыру, достал немного снега и с жадностью принялся его сосать.
Понемногу глаза привыкли к темноте. Боль в раненой руке начала затихать, но зато разболелась голова. Над правым глазом будто тисками сдавило лоб.
Захотелось курить. Георгий полез в карман за кисетом. Табаку осталось совсем немного.
Карлов на ощупь свернул «козью ножку». Но закурить не решился: малейшая вспышка света могла выдать его. Он подержал губами незажженную самокрутку
и бережно спрятал ее обратно в кисет.
«Теперь-то Семенюк и Архипов наверняка рассказали всем, что произошло вчера вечером, подумал он. Интересно, узнал ли об этом Емельянов? Если узнал ругает меня на чем свет стоит».
Карлов не жалел о том, что полетел на задание с простреленной рукой. Рана не мешала пилотировать самолет. То, что его штурмовик оказался подбитым, было чистой случайностью.
Георгий попробовал представить себе рассерженного командира полка и не смог. «Емельянов поймет. Должен понять. А зато какой переполох устроили мы фашистам на Сальском аэродроме! Но где же Долаберидзе? Наверно, погиб парень. Ведь по радио никто о нем так и не доложил Бахтину. Да... Сразу два экипажа не вернулись. Тягостно сейчас в полку». Карлов вспомнил, как мрачнел командир, когда ему на подпись приносили извещение о гибели какого-нибудь летчика.
С ужасом представил себе Георгий, что и его жена получит такое извещение. Перед глазами всплыли дорогие образы: дети, заплаканное лицо жены, ее дрожащие руки с небольшим листочком бумаги, где в нескольких словах огромное горе семьи.
«Нет, нет, отогнал он эту мысль, ведь друзья видели, как я вылез из самолета. Они найдут, как успокоить жену, объяснят, почему я перестал писать ей».