Несмеяна ахнула и лишилась чувств. А Владимир на всякий случай спрятался под стол.
На скамье сидел действительно Милонег.
Вы не есть пугаться, сказала Юдифь, мягко улыбаясь. Он не есть покойник. Он спастись тогда на реке.
Богомил и Неждана вместе с хазаркой стали воскрешать Несмеяну. Распустили ей воротник, дали выпить воды, уксусом натёрли виски. Наконец, она открыла глаза, задышала глубже.
Поборов волнение, брат Малуши подошёл к Милонегу. Убедившись, что это не призрак, воевода спросил:
Значит, ты не умер?
Да, случилось необъяснимое, юноша вздохнул. Я и сам это плохо помню. От воды верёвки ослабли... Я скользнул наверх... Не успел даже нахлебаться...
Чудеса, да и только! Не иначе, Жеривол спас тебя каким-нибудь сильным волхвованием! Отчего же ты оказался тут, не вернулся в Киев?
Тот развёл руками:
Побоялся гнева Святославлева. Может быть, со временем он меня простит...
Несмеяна села. Впрочем, потрясение было слишком сильным, и она пришла в себя не полностью.
Проводите меня в одрину, попросила она. Ой, нехорошо мне, нехорошо...
Не волнуйся, лапушка, успокоил её Добрыня. Видишь, он не мёртвый. Боги не приняли его.
Вижу, вижу. Тошно мне, однако.
Ну, иди, иди. Я зайду попозже.
И служанки увели Несмеяну.
Я доплыл до берега, пояснил Милонег, и пошёл на север. А придя сюда, в ножки бросился к Ольге Бардовне, и она позволила в Вышгороде остаться.
Хочешь едем вместе? предложил Владимир; он уже давно вылез из-под стола и смотрел на юношу весело.
Нет, благодарю. Я хочу быть поближе к Киеву.
Воевода сжал его плечо:
Не надейся. У НЕЁ всё идёт как надо. Привыкает, на люди выходит вместе с мужем.
Я люблю её.
Времечко пройдёт всё быльём затянется.
Я не разлюблю никогда. Он сидел упрямый, с полоумным блеском в карих своих очах.
Ну, гляди, гляди. Как бы не раскаяться...
Ты разлюбишь меня, Добрынюшка? с болью в голосе спросила она.
Успокойся, не разлюблю. Завтра встанешь бодрая, и поедем в Новгород.
А не бросишь меня, не отправишь в Киев?
Нет, не брошу, можешь быть уверена.
Поклянись, пожалуй.
В чём поклясться, не понимаю?
Что теперь не пойдёшь к наложнице.
Воевода слегка насупился, но потом сказал утвердительно:
Да, клянусь.
Чем клянёшься?
Жизнью княжича.
Хорошо, поверю.
Он поцеловал её в лоб и вышел.
Мне сдаётся, проговорил, что зачала ты дитятко. Срок, наверное, слишком невелик, и поэтому утверждать не берусь наверняка. Но такое предположение у меня имеется.
Да неужто?! Несмеяна села и едва не расплакалась от восторга. Можно сказать Добрыне?
Погоди чуток. Вот приедем в Новгород, посмотрю опять. Подтвердится если скажешь обязательно.
Нынче едем. Собирай людей. И ладьи готовь.
Провожать гостей весь, наверное, Вышгород высыпал. Стар и млад глазел на княгиню Ольгу, вышедшую в дорогих одеяниях, круглой шапке с меховой оторочкой, опираясь на посох. Шла Юдифь с малыми ребятами. Рядом с ними Неждана в простеньком платочке. Утирала слёзы.
Что ты, девонька, говорил ей отец. Кончится зима, в Новгороде освоимся, приготовим палаты для тебя и Юдифи, и тогда уж приедете. Ты сама подумай: как могу я ребят сейчас брать в дорогу? А к весне они подрастут, будет не опасно.
Не бери
ребят, умоляла девочка, а меня возьми. Ну, пожалуйста, тятенька, мне так скучно здесь...
Ничего, Нежданушка, солнышко, голубушка. Я тебе гостинцев пришлю с оказией. Напишу письмо. Не заметишь, как времечко пройдёт.
Начали прощаться. Воевода обнял подошедшего Милонега, хлопнул по спине и спросил:
Ну, в последний раз: может, с нами двинешься?
Нет, останусь.
Что ж, бывай здоров.
Ольга Бардовна махала платочком. Вёсельные лопасти погрузились в воду, начали грести, паруса с трезубцем выгнулись от ветра, и ладьи, оказавшись в фарватере, заскользили на север.
Дай им Бог! сказала княгиня.
Константинополь, осень 968 года
Подъезжая к столице, василевс распорядился триумфального шествия по городу не устраивать. Торжества прошли на константинопольском ипподроме. На кафизме царской трибуне сам Никифор Фока сидел в золотой диадеме, сплошь усыпанной большими рубинами, красной паволоке и такого же цвета сапогах, а в руках сжимал скипетр и державу. Рядом с ним была Феофано: тоже в диадеме, но украшенной крупным жемчугом, на плечах многоцветная мантия, золотом расшитая, платье узкое, элегантное; и лицо расписано ярким гримом; в правой руке пальмовая ветвь из золота.
Малолетние императоры восседали тут же. Сбоку раболепно улыбался евнух Василий. Разумеется, привели под белы рученьки патриарха; плохо видя и плохо слыша, Полиевкт то и дело спрашивал: «Кто это? Что там происходит?» На других трибунах находились военачальники и почётные граждане, должностные лица империи, представители других государств. Много было и простых горожан, только не женщин и рабов.
Праздник начался торжественной песней. Стоя, все исполнили гимн Иисусу Христу за Его покровительство в нелёгком походе. Стройными рядами мимо кафизмы прошествовали войска. Бросили к ногам василевса неприятельские знамёна и бунчуки. Провели закованных в цепи пленных. Подтащили к Никифору Фоке схваченного в одной из битв генерала из палестинцев; василевс поставил на обритый затылок мусульманина ногу в алом своём сапоге. На довольно скромной повозке провезли захваченные сокровища. Снова спели гимн. И на этом свернули праздник; а тем более, начался мелкий дождь, дул холодный ветер, и вообще было по-осеннему грустно.