Далече ли отсюда турецкого султана земли? обернувшись к михмандру, спросил дьяк.
О-о! Далеко! Вон видишь дальние горы? Еще столько да еще много раз столько же. Десять коней загонишь, одиннадцатый ступит на султанову землю!
Ишь, ты Знать, много у султана коней, раз нет от него покоя земле шаховой.
Много-то много, а только на нашу гилянскую землю отроду не ступали султановы кони.
Не ступали, говоришь? дьяк хмуро посмотрел на михмандра. Так непременно ступят, если будет твой хан идти наперекор его шах-Аббасову величеству. Султану только того и надобно
О царский посланец, не говори так! испуганно воскликнул михмандр. Господин мой преданнейший слуга шахиншаха, ковер у его подножия, дамасский кинжал в его руке, разящий врагов!
Говоришь складно, строго сказал дьяк, вот и наводил бы на это своего господина. Один прут сломить каждому под силу, а сложи прутья вместе руки обломишь.
О! восторженно воскликнул михмандр и даже привстал на стременах. Словно ты подслушал мудрое слово моего господина! Ибо так говорит господин мой, хан гилянский, покорный раб шахиншаха, солнца вселенной!
Раб лукавый вставил дьяк.
Верный раб! И молю тебя, царский посол, михмандр склонил голову, как предстанешь пред светлые очи шахиншаха, молви ему, солнцу вселенной: нет у него раба вернее господина моего, хана гилянского.
Да уж всю правду скажу
Ветер падал, жар прибывал, воздух, нагретый полуденным солнцем, зримо струился и переливался. Люди томились в теплых московских кафтанах, но ни один из них не отстегнул кафтанного кляпыша, не скинул шапки, хотя пот струился с лица и мешал зрению. И так же прямо неслись по дороге высокие стрелецкие бердыши, зажатые в крепких и верных руках.
Ох, и пышет же, что из печи тихо и жалобно молвил Ивашка Хромов, скакавший в хвосте стрелецкого отряда, конь о конь с Кузьмой, впереди великого посла. Вот уж когда на водицу променял бы красу девицу добавил он невесело, стирая с лица соленый пот.
Терпи, отозвался Кузьма. Авось и привал недалече.
Дорога пошла пашнями. В рост человека стояла золотая пшеница, блистали под солнцем рисовые поля; а то, будто снег, на закате без краю-конца стелилась розовато-белая скатерть хлопка. Вдоль дороги мелькали небольшие деревеньки, два три десятка изб чужого, нерусского, строя, плоские крыши были настланы дерном, на крышах вразвалку лежали детишки.
Глянь, Ивашка, сказал Кузьма, кому жаркая печь, а кому красное солнышко!
На деревенских площадях по кругу ходили волы и лошади, молотя просо; бродили, тыкаясь мордами в лужи, громадные буйволы; гордо закинув маленькие головы, лежали косматые, грязные верблюды; около хижин, то взлетая, то садясь на землю, тосковали на привязи охотничьи соколы и орлы.
И велика же земля божья, раздумчиво проговорил Кузьма. И всяк на той земле по-своему трудится, по-своему хлебушко ест
А жар все прибывал. Белый раскаленный круг солнца, казалось, навсегда застрял над головами путников.
Экая напасть! проворчал Ивашка и, оглянувшись на скачущего позади великого посла, стал подбираться к верхнему кляпышу кафтана, отстегнул и повел рукой книзу, к следующему кляпышу.
Ух ты, мать честная! счастливо вздохнул он, когда встречным потоком воздуха охолодило ему шею и грудь.
Эй, Ивашка! Кузьма, осердясь, чуть подался плечом к Ивашке и в самое его ухо: Не озоруй! Люди терпят, и ты терпи! Ишь, рассупонился, что мужик на печи! Ну же!..
Ивашка хмуро свел крылатые брови и стал нехотя вправлять кляпыши обратно в петли.
Не дома, добавил, смягчившись, Кузьма, чужой-то глаз зорок, всякое лыко в строку ставит
Путь шел зелеными кудрявыми виноградными полями. Но странное дело: не видать было на тех полях ни живой души, деревеньки казались пустыми, безлюдными, в домишках настежь были распахнуты двери, сиротливо глядели черные дыры окон. На улицах и площадях ни скотины, ни птицы, опустевшее, мертвое царство. И так на долгие, долгие версты.
Дьяк глядел, дивился, да и повернулся к толмачу:
Спроси, Афанасий: что это значит?
Михмандр помолчал, помялся, словно бы думал соврать, да под взглядом строгих, пытливых Емельяновых глаз нехотя молвил:
В прошлом году великий мор посетил сии места
А много ли от того мора народу померло?
Не так, чтобы много. Стоит наше ханство в той же силе, что стояло от века
Сказывает, много, перевел по-своему толмач хитрую речь михмандра.
Кузьма толкнул локтем Ивашку:
Слышь, Ивашка? Вот тебе и божий рай! И тут народишко страждет и не по времени мрет А злак-то виноградный тянется себе к солнышку, и некому ту веселую жатву пожать! Эхма!
Солнце пошло на закат, утомленные кони недовольно всхрапывали. Посольский поезд, миновав нескончаемые полевые просторы, втянулся в горную теснину, поросшую лесом.
Великий посол, заметив приветную полянку на берегу быстрой речки, сбегавшей с горы, приказал спешиться и заночевать.
Нехорошее, злое место, покачал головой михмандр, к ночи ляжет туман, от того туману приходит человеку немочь.
Ладно уж. Великий посол соскочил с коня. Чем пужать вздумал, туманом