Все присутствующие хранили глубокое молчание, догадываясь, что положение, еще неясное и непонятное, крайне серьезно.
Всем оставалось лишь с беспокойством смотреть друг на друга, как вдруг Петру III доложили, что молодой лакей-француз, прибывший из Санкт-Петербурга, может сообщить новости об императрице.
Пусть войдет! с живостью произнес Петр III. Молодого человека ввели.
О нет, императрица не потерялась, сказал
он весело, полагая, что сообщает приятную новость, она в Санкт-Петербурге, и день святого Петра будет там великолепно отпразднован.
Как это? спросил император.
Да ведь ее величество заставила всех солдат взять в руки оружие.
Новость была ужасна, и она усилила всеобщую растерянность.
Тем временем, без конца крестясь и низко кланяясь, вошел какой-то крестьянин.
Подойди, подойди, крикнул ему император, и скажи, что тебя привело!
Крестьянин повиновался; не говоря ни слова, он вытащил из-за пазухи записку и подал ее императору.
Этот крестьянин был переодетый лакей, который, как мы знаем, выехал из Санкт-Петербурга, имея приказ отдать записку только в собственные руки государя.
В записке содержались следующие слова:
"Гвардейские полки восстали; во главе их стоит императрица. Сейчас бьет девять часов, и она входит в Казанскую церковь; по-видимому, весь народ следует за ней, а вот верные подданные Вашего Величества не показываются".
Что ж, господа, вскричал император, теперь вы видите, был ли я прав!
Канцлер Воронцов, дядя фаворитки и княгини Дашковой, имевший по племяннице в каждом из двух лагерей, вызвался отправиться в качестве посредника в Санкт- Петербург.
Его предложение было принято; он тотчас уехал, но, как нам уже известно, в итоге присягнул императрице.
Однако великий канцлер поставил условием своей клятвы, что он не последует за императрицей в военный поход, а напротив, будет подвергнут домашнему аресту под охраной офицера, который должен находиться при нем неотлучно.
Таким образом великий канцлер, будучи человеком осторожным, с обеих сторон обеспечивал себе безопасность, чем бы все ни закончилось.
Со стороны Екатерины: присягнул ей стало быть, был ее другом.
Со стороны Петра III: находился под арестом стало быть, не был его врагом.
Когда великий канцлер уехал в Петербург, Петр III стал размышлять о том, какими средствами противостоять грозящей опасности.
В Ораниенбауме у него было три тысячи голыитейн-ских солдат, на которых он мог положиться.
Перед глазами у него, на расстоянии пяти или шести верст, был Кронштадт, эта неприступная крепость.
Император начал с того, что послал своим гольштейн-ским войскам приказ в спешном порядке явиться вместе с пушками.
На все дороги, ведущие из Санкт-Петербурга, были посланы на разведку гусары; во все деревни были направлены курьеры, чтобы собрать крестьян, а во все полки, находившиеся на марше в окрестностях, нарочных с приказом ускоренно двигаться к Ораниенбауму.
Затем царь назначил верховным главнокомандующим всеми этими войсками, которых у него еще не было, камергера, сообщившего ему о бегстве императрицы.
Когда эти первоочередные меры были приняты, Петр III, словно в голове его не осталось более ни одной разумной мысли, начал отдавать один за другам самые бессмысленные приказы: пусть поедут и убьют императрицу, пусть отправятся в Санкт-Петербург за его полком; отдавая эти приказы, он широким шагом носился по комнате, потом вдруг сел и начал диктовать два манифеста, направленные против императрицы и полные самых страшных оскорблений, затем заставил всех кругом переписывать составленные манифесты и послал гусаров распространять эти копии. Наконец, заметив, что на нем прусский мундир и прусская орденская лента, он сбросил с себя то и другое и надел русский мундир, украсив его русскими орденами.
Тем временем придворные, пребывая в растерянности, бродили по парку.
Внезапно Петр III услышал крики, показавшиеся ему радостными возгласами, и кинулся к дверям: к нему привели старого Миниха. Освобожденный императором из Сибири и движимый чувством признательности, а может быть, тщеславием, старик решил присоединиться к нему.
Эта помощь была настолько неожиданной, что император бросился в объятия старого полководца и воскликнул:
Спасите меня, Миних! Я рассчитываю только на вас.
Но Миниху не была свойственна восторженность; он холодно взвесил положение и обрушил на эту надежду императора снег своих седин.
Государь, сказал он, через несколько часов императрица будет здесь с двадцатью тысячами солдат и мощной артиллерией. Ни Петергоф, ни Ораниенбаум не смогут устоять, и всякое сопротивление, учитывая то воодушевление, каким охвачены ее войска, приведет лишь к тому, что вы и ваше окружение будете убиты. Спасение и победа только в Кронштадте.
Объяснись, мой дорогой Миних, сказал император.
Кронштадт располагает многочисленным гарнизоном и внушительным флотом. Сброд, окружающий императрицу, рассеется
так же быстро, как он собрался, а если вы встретите сопротивление, то у вас с вашими тремя тысячами голынтейнцев, гарнизоном и флотом будут равные с противником силы.