«Ха, хороший пример, подумал про себя Макурин, Александр Васильевич Суворов вначале был Павлом I возвышен высоко, а потом также быстро сброшен с этих высот, так что он и умер. Меня также ждет такая учесть?»
Николай I меж тем продолжал:
Будучи приравнен к императорской семье, ты будешь вправе получать те же привилегии и права. В том числе все ордена Российской империи. Я еще раз тебе говорю, ты можешь получать все наши ордена, а через меня большинство иностранных. Хотя здесь уже будет трудно. А с Российскими давай так, одна награда в месяц автоматически? И не только ордена, можно драгоценные и полудрагоценные камни, золотые безделушки. Можно и поместья
Николаю последняя мысль, видимо, пришла ему только что, он оживился сам и довольно гордо посмотрел на Макурина. В самом деле, орденов высокого класса, достойных святого, в России немного, наградная система была определена на средних поданных, а уже потом, через первые степени на высокопоставленных россиян. А самых-самых, которыми было не стыдно награждать иностранных монархов и себя смиренных, был один, максимум два ордена. И что же, святой враз будет награжден и все?
Андрей Георгиевич в этом отношении был смирен. Вообще-то он с некоторого времени совсем не рвался к орденам. Раньше да, каждый орден обозначал очередной класс (чин), а это в свою очередь служебную независимость, финансовую базу, а позднее и женитьбу на Насте. А сейчас-то зачем, с императором меряться или, вон, с цесаревичем? Но сказать так, значит, нарваться на непонимание Николая I. А потом, наверное, и на злость. И Настя окажется, ой как не довольна. Оно тебе надо?
Поэтому в ответ на прямой вопрос императора: «Ты будешь этим доволен?» твердо ответил: «Да, ваше императорское величество!»
По крайней мере, Николай I сразу был удовлетворен, поскольку следующий вопрос он задавал только своим близким друзьям:
И пожалуйста, в домашней обстановке, при своих, можешь не кивать мне «ваше императорское величество», а просто государь, или чуть длиннее «ваше величество». Согласен?
М-гм, согласен ли он? Раньше Макурин мог только мечтать. Он, как и большинство чиновников, неоднократно слышал, что личные друзья в неофициальной обстановке имели некоторую вольность при обращении. Но сам, конечно, мог только мечтать об этом. И вот теперь император позволяет ему так обращаться, как уже точно личному другу, да еще в вопросительной форме, дескать, можешь
ни украсть.
И само заседание было весьма важным для самого Андрея Георгиевича, ибо здесь, в окружении монарших ставленников, или, хотя бы, очень значимых от императора сановников, ему предстояло впервые публично озвучить свою концепцию мультирелигии. Ибо, если и здесь собравшиеся не согласятся с оратором. То лучше ему вообще сидеть молчком и не выпазить в массы, чтобы сохранять на радость своей жене Насти и самого, естественно, моську в целостности. А то и ведь убьют ненароком. Русские люди они такие добрые, жалостливые. Но не дай бог их рассердишь, будет такой кровавый бунт, что и святого лишат жизни.
А Андрей Георгиевич ее и так жалел, логично и сообразно карьере и судьбе, а все-таки. Куда он залез? Он даже страдал по той светлой и беззаботной поре юности, когда было-то всего забот сохранить лишний рубль, благо он здесь были весомым, да хорошо писать. И вот он поднялся в карьере и жизни. И что? Денег все равно как-то не хватает, хотя он уже и не успевал их сосчитать. И чины высокие, и ордена почетнейшие, и император Николай его лучший друг, а дома душу и тело радует красавица и умница жена. А все не то. НЕ ТО, НЕ ТО, как говорил, то есть будет говорить великий русский писатель граф Лев Толстой.
О, император поддал знак, пора ему сказать свою речь, которая либо восславит его навсегда, либо опозорит на столько же. Он внушительно и гордо поднялся, поскольку сидел на почетном месте рядом с императором, то есть на большой моральной горке, поэтому оказался очень высоко по сравнению «рядовыми» членами Советами, всеми этими князьями и великими князьями, просто высокопревосходительствами с почетными званиями графов, баронов, и «рядовых» столбовых дворян.
Вообще, Государственный Совет имел очень противоречивое место в XIX веке. Согласно мнению его создателя Михаила Сперанского, это был бы законодательный орган, который серьезно бы ограничил полномочия правящего монарха. Однако, тогдашний император Александр I, вначале давший Сперанскому сигнал на создание Госсовета, потом, как это зачастую у него водится, передумал и тот стал как бы обычным учреждением, никак не затрагивающим власти государя.
И все же он зримо отличался от остальных административных структур. С одной стороны, это была своего рода надстройка аппарата, среди 55 его членов почти все были сановники и высокие дворяне. Департаменты его касались самых существенных моментов государства корректировка законов, государственного бюджет и прочее. Его председатель, назначаемый самим императором, почти век одновременно становился главой кабинета министров.
Но, с другой стороны, он не имел права законодательной инициатив, что было не раз подчеркнуто императорами за текущее столетие. Сам же председатель, несмотря на звонкие должности председатель Государственного Совета, председатель кабинета министров, не имел никаких обязанностей и прав, сановники получали его членство, как почетную отставку. Они практически ничего не решали, бездумно голосуя за подкорректированные департаментами документы.